Канун
Шрифт:
Редакторъ былъ человкъ смлый. Его газета перебывала во всякихъ передлкахъ.
Максимъ Павловичъ вернулся домой и вызвалъ къ себ Володю. — Слушайте, Володя, вы признаете, что гражданскій долгъ иногда становится выше личныхъ отношеній?
— Безусловно, — отвтилъ Володя.
— Мы оба многимъ обязаны Льву Александровичу, но народу мы обязаны гораздо больше. Общество заблуждается и мы съ вами должны открыть глаза ему. Разумется, это будетъ полный безвозвратный разрывъ съ Львомъ Александровичемъ, а для меня на худой конецъ высылка изъ
— Не знаю.
— Старайтесь. Общество убждено, что его побдила реакція, и мы должны установить, что онъ самъ хуже всякой реакціи. Мой редакторъ согласился рискнуть. Не теряйте времени, Володя. Это нужно длать сейчасъ, по горячему слду.
Володя взялся за эту мысль, скрпя сердце. Съ одной стороны ему хотлось помочь благой цли; съ другой же ему приходилось дйствовать прямо противъ дяди. У него не было никакого другого способа, кром вроломства. Среди чиновниковъ у него не было никакихъ связей. Но для него былъ открытъ кабинетъ дяди.
И вотъ на другой день утромъ, когда Левъ Александровичъ ухалъ на службу, Володя вошелъ въ кабинетъ и тщательно пересмотрлъ бумаги, какія только были на стол и въ незапертыхъ ящикахъ. Онъ нашелъ только ничтожные отрывки, относившіеся къ записк Балтова.
И когда онъ посл этой неудачи вышелъ изъ кабинета, то почувствовалъ глубокое облегченіе. Сама судьба помшала ему совершить предательство.
Онъ сейчасъ же похалъ къ Зигзагову и сообщилъ ему о своей неудач; и тогда Максима Павловича оснила мысль.
— Вы будете поражены, Володя. Но я увренъ, что лучше этого ничего нельзя придумать. Знаете, къ кому я обращусь?
— Не могу представить?
— Къ господину Корещенскому.
— И вы расчитываете на успхъ?
— Безусловно. Падшій ангелъ… онъ долженъ въ глубин души питать злобу противъ соблазнителя. Къ тому же, вы сами разсказывали о его цинизм. А цинизмъ любитъ рисоваться. Это будетъ для него случай. Однимъ словомъ, я такъ или иначе отыщу его.
И онъ дйствительно въ этотъ день настойчиво искалъ Корещенскаго. Онъ похалъ къ нему въ часъ завтрака, но дома не засталъ. Потомъ онъ зазжалъ еще нсколько разъ и, наконецъ, встртился съ нимъ въ обденный часъ.
— Вы? — съ удивленіемъ, и въ то же время съ радостью воскликнулъ Корещенскій.
— Я, я, Алексй Алексевичъ, къ вамъ по длу, ни въ какомъ случа не требующему свидтелей.
— Обдали?
— Нтъ еще. Даже не завтракалъ, — все васъ разыскивалъ…
— Да, это мудрено. Ну, такъ спустился внизъ, заберемся въ отдльную комнату и будемъ пировать.
Скоро они были внизу, въ отдльномъ кабинет.
— Мы съ вами, Максимъ Павловичъ, ни разу не повидались, какъ слдуетъ, хотя и живемъ въ одномъ город, - говорилъ Корещенскій. — Вдь были когда-то хорошими пріятелями.
— Многое измнилось съ тхъ поръ, Алексй Алексевичъ, — сказалъ Максимъ Павловичъ. — Я посидлъ немножко въ тюрьм и,
— И маленькіе поросята стали большими свиньями! — добавилъ Корещенскій и разсмялся. — Ну, — милый, обратился онъ къ лакею. Подалъ закуску и иди съ Богомъ; позвонимъ, придешь, а зря не надодай. Я открываю бесду, Максимъ Павловичъ, — прибавилъ онъ, когда лакей скрылся.
— Къ этому надо подойти.
— Не подходите, голубчикъ, начинайте прямо.
— Хорошо, я прямо и начну. Вы читаете газеты, слышите отзывы и замчанія по поводу новаго закона по крестьянскому вопросу и, конечно, слышали о побд реакціи надъ доброжелательными усиліями Льва Александровича Балтова.
— Слышалъ объ этомъ, слышалъ…
— Слышали и дивились?
— Почему вы думаете, что я дивился?
— Потому что помню васъ умнымъ человкомъ… И даже вамъ скажу, Алексй Алексевичъ, что это для меня не тайна. Хитрить не буду. Знаю, что Левъ Александровичъ составилъ записку и эта записка легла въ основу новаго закона и что вы въ ней участія не принимали.
— Да, не принималъ… Это совершенно врно. Меня отъ этого устранили.
И Максимъ Павловичъ въ послднемъ замчаніи его разслышалъ какую-то сухую нотку недовольства. Онъ вглядлся въ его лицо. Въ немъ было выраженіе сердитаго сарказма.
«Кажется, въ ихъ единеніи что-то раскололось», — подумалъ Максимъ Павловичъ.
— Есть кушанья, которыя Левъ Александровичъ предпочитаетъ кушать одинъ, — продолжалъ Корещенскій. — Это называется; «хлбъ соль вмст, а табачекъ врозь». А то еще бываютъ такіе мшанскіе дома, гд при гостяхъ подаютъ варенье на паток, а когда гости уйдутъ, сами дятъ на сахар…
— Но неужели, Алексй Алексевичъ, вы жалете о томъ, что не участвовали въ дурномъ дл? — спросилъ Максимъ Павловичъ.
— Когда человкъ купается въ мор дурныхъ дль, то лишняя кружка воды… Но, однако, позвольте, Максимъ Павловичъ, сперва установитъ основную тему разговора. О чемъ мы собственно?
— Именно объ этомъ, Алексй Алексевичъ. Вы видите передъ собой человка возмущеннаго. Но не смысломъ закона, — къ этому мы привыкли и ничего другого не ждали, — а скверной игрой…
— То-есть?
— Скверной игрой въ прятки.
— Ну, еще чуточку пояснй…
— Да чего еще ясне? Причемъ тутъ реакція? Реакція, это — спина, за которую прячутся… Разв не такъ?
— Совершенно такъ.
— Ну, вотъ. Это только и надо мн отъ васъ слышать. Я то ни одной минуты не заблуждался, но думаете ли вы, что общество должно заблуждаться?
— Оно будетъ заблуждаться. Это его спеціальность. Да и гд вы найдете такихъ смльчаковъ, которые вышли бы на площадь и показали пальцемъ куда слдуетъ.