Канун
Шрифт:
— Смльчаки найдутся. Но если они окажутся голословными, то это хуже, чмъ молчаніе…
— А мы все-таки разговариваемъ съ вами, какъ авгуры. Давайте ка будемъ попрямй. Вдь вы, дорогой мой, Максимъ Павловичъ, чего-то отъ меня хотите…
— Да, хочу… Смльчакомъ готовъ быть я, но нужно, чтобы у меня въ рукахъ были факты.
— И вы думаете, что я, именно я помогу вамъ достать ихъ?
— Да, я думаю такъ.
— Почему вы такъ думаете?
— По многимъ причинамъ. Прежде всего, я держусь мннія, что человкъ въ своей сущности никогда не мняется. Обстоятельства могутъ повернуть его всячески, и онъ можетъ казаться и такимъ и инымъ… Но подойди къ нему поближе, раскопай у него въ глубин души и найдешь тамъ неприкосновенной его сущность. Вы именно пошли по обстоятельствамъ. Но сущность ваша
У Корещенскаго какъ-то странно дрогнули углы губъ. — Эхъ, не нужно трогать этого… Коли спитъ, такъ пусть спитъ, а стыдно, такъ пусть прячется.
— Нтъ, Алексй Алексевичъ, мы съ нею люди свои.
Корещенскій отодвинулъ отъ себя тарелку, поднялся и съ хмурымъ лицомъ нсколько разъ медленно прошелся по комнат.
— Ну, — сказалъ онъ, наконецъ, остановившись, — такъ чего же вы отъ меня хотите, Максимъ Павловичъ?
— Помощи.
— Въ какомъ вид?
— Въ самомъ натуральномъ. Копію записки Балтова… Вдь она у васъ есть?
— Конечно.
— Она мн нужна на двадцать четыре часа.
— Гм… На двадцать четыре часа, только всего… Вы мн испортили аппетитъ.
— О, что вы… Отнеситесь къ этому спокойне.
— Благодарю васъ за совтъ, мой милый. Вы не понимаете, въ какой роли вы являетесь передо мной…
— Змія искусителя?
— Нтъ, не змія… О, что змій! Съ зміемъ я справился бы… Справлялся съ крокодилами… Змій есть представитель злого начала… А съ злымъ началомъ бороться легко. Нтъ, тутъ не то. А видите ли, въ послднее время, должно быть отъ переутомленія и расшатанности нервовъ, я сталъ впадать въ сантиментализмъ… Меня можно поймать, надо только уловить моментъ. И наше съ вами столкновеніе подобно тому, какъ если бы человкъ, забравшись въ полярныя страны, среди вчныхъ снговъ и льдовъ, замерзалъ и грезились бы ему чудные сны: его прекрасная родина съ зелеными лугами и садами, надъ которыми плыветъ чудное теплое солнце… Ахъ, Боже мой, что вы со мной длаете!..
Максимъ Павловичъ смотрлъ на этого человка и видлъ его какъ бы новымъ, по крайней мр, въ сравненіи съ тмъ, какимъ онъ его представлялъ. Тотъ цинизмъ, который онъ обнаружилъ въ разговор съ Володей, Зигзаговъ понялъ ужъ слишкомъ узко и просто. Тутъ было нчто посложне.
Это былъ цинизмъ показной, напущенный на себя человкомъ ради самоутшенія.
Но въ душ у него есть рана, которая болитъ при малйшемъ прикосновеніи къ ней.
Тотъ міръ, въ которомъ онъ вращается, не догадывается объ этой ран и не знаетъ, гд она находится. Поэтому въ томъ мір онъ можетъ безболзненно вращаться.
Но вотъ онъ встртился съ человкомъ, одно существованіе котораго уже есть прикосновеніе къ его ран, и стонетъ отъ боли.
Корещенскій слъ за круглымъ столомъ, накрытымъ плюшевой скатертью, и подперъ голову рукой.
— Что это съ вами случилось, Алексй Алексевичъ? — спросилъ Зигзаговъ, желавшій вызвать его на продолженіе разговора.
Корещенскій поднялъ голову и попробовалъ оправиться.
— Нтъ, ничего… Минутное малодушіе… Пустяки! Есть пословица; взялся за гужъ, не говори, что не дюжъ. Платоническая экскурсія въ область добродтели… Это, должно быть, случалось съ Адамомъ, когда онъ, выгнанный изъ рая, въ пот лица своего сндая хлбъ свой, иногда невзначай натыкался на изгородь, за которой росли деревья райскія. Стоялъ у изгороди и вздыхалъ, а архангелъ грозилъ ему мечомъ. Эхъ, впрочемъ, все пустяки… Итакъ, вы хотите на двадцать четыре часа извлечь изъ меня государственную тайну?
— Тайну государственнаго человка… — поправилъ Максимъ Павловичъ.
— Это все равно. У насъ государство отождествляется съ человкомъ, который въ данный моментъ держитъ въ рукахъ возжи… Такъ вотъ видите-ли, что я вамъ скожу: во мн сидитъ чертей гораздо больше, чмъ ангеловъ… Вы были близки къ тому, чтобы достигнуть вашей цли при помощи ангеловъ, но видите, я тряхнулъ головой и они отлетли. А вотъ, что касается чертей, то черезъ нихъ, я это чувствую, вы скорй достигнете цли.
— Такъ познакомьте меня съ ними.
— Извольте. Что-жъ. Мы съ вами когда-то сидли въ одной тюрьм… Помните, лтъ двнадцать тому назадъ, дня четыре, кажется,
— Очень, Алексй Алексевичъ.
— Извольте. Левъ Александровичъ Балтовъ утвердилъ за мной репутацію рабочей лошади, человка неусыпнаго труда. Спитъ полтора часа въ сутки, питается на лету бутербродами… Въ такомъ качеств онъ и взялъ меня къ себ на подмогу… Теб, молъ, корешки, а мн вершки… Я, положимъ, кротокъ и смиренъ сердцемъ, это что и говорить… Въ прошломъ я былъ изъ тхъ, коихъ «изжденутъ и рекутъ всякъ золъ глаголъ, на вы лжуще»… Но тамъ было еще «мене ради»… Понимаете, тамъ было нчто святое, изъ-за чего стоило подставлять спину подъ удары… А здсь, позвольте васъ спросить, изъ за чего? Изъ-за одного лишь: изъ-за карьеры. Работать я работаю, ужъ можно сказать, въ поговорку вошелъ, — но и ты, ваше высокопревосходительство, мн поработай. Это единственный правильный служебный принципъ. А вдь, я, голубчикъ мой, вотъ уже полгода для его высокопревосходительства каштаны изъ огня вытаскиваю? И что же? дйствительно хвалили, очень даже хвалили. Но какъ только я проявилъ свои щупальцы… Понимаете, есть такіе у всякаго человка, — ну съ, такъ вотъ ни въ нкоторыхъ вопросахъ, въ коихъ иниціатива и разработка принадлежали мн, сдлалъ попытку показать что это, молъ, принадлежитъ мн, а его высокопревосходительство здсь не при чемъ. Да-съ, такъ стоило мн только показать свои щупальцы, какъ онъ меня сейчасъ же деликатнымъ манеромъ и отодвинулъ въ сторону. Изобрлъ онъ нкоего чиновника Вергесова. И чуть что показное, выигрышное, сейчасъ онъ Вергесова на сцену, потому что у Вергесова щупальцевъ нтъ, или, по крайней мр, онъ ихъ еще не считаетъ за благо обнаруживать. И вотъ въ этомъ подломъ дл, о которомъ теперь разговоръ идетъ, — они вдвоемъ, запершись въ клть свою, надъ нимъ работали и Левъ Александровичъ выступилъ безъ меня и помимо меня… Вергесовъ всплываетъ на поверхность. Вергесова онъ держитъ на всякій случай. Онъ звздъ съ неба не хватаетъ, но заткнуть его можно куда угодно. Онъ вполн приличенъ… И вотъ тутъ-то во мн заговорилъ главный чортъ. Такъ мн захотлось ему сдлать гадость, ему, самому его высокопревосходительству. Ну, вотъ вамъ путъ къ вашей цли. Будетъ гадость его высокопревосходительству?
— Обязательно.
— Злая, дкая, ядовитая, остроумная, хлесткая, какъ вы умете?
— Приложу вс способности.
— Не боясь ни огня, ни меча?
— Не привыкать стать.
— А газета?
— Ко всему готова.
— Н-да… А у меня руки чешутся… Чувствительны у насъ стали къ тому, что пишется въ газетахъ… Длаютъ видъ, что презираютъ, а читаютъ въ засосъ и нервничаютъ… Да, хочется, хочется… Неудержимо хочется сдлать ему гадость… Подумайте, какъ онъ уменъ! Какъ уметъ цлую страну держать въ заблужденіи… Но врьте мн, что, какъ только онъ получитъ власть — а онъ получитъ непремнно — страна задрожитъ отъ края и до края… Вдь, батюшка мой, какое сердце: стальное!.. Ему ршительно все равно до всхъ. Идетъ онъ къ возвышенію на всхъ парахъ и только одно и видитъ, себя на облацхъ небесныхъ, окруженнаго почетомъ и властью… Открыть ему забрало и плюнутъ ему въ лицо… Вотъ! Эту драгоцнность я ношу съ собой въ карман. Торопитесь взятъ ее у меня, ибо я теперь въ раж и зажмите крпко въ рук и ужъ обратно не давайте. Потому что, вдь, черезъ полчаса я начну соображать и взвшивать и стану проситъ васъ вернуть мн… Вотъ кстати сладкое несутъ, скоро разойдемся.
Ршительно у него лицо было вдохновенное, когда онъ вынулъ изъ бокового кармана пиджака вчетверо сложенную бумагу и передалъ ее Максиму Павловичу.
Зигзаговъ схватилъ бумагу и поторопился положить ее въ карманъ. Лакей, вошедши съ сладкимъ блюдомъ, уже не видлъ этого жеста.
И тутъ Максимъ Павловичъ началъ торопиться. Сейчасъ же они велли принести кофе, ничего больше не пили и черезъ пять минутъ уже расплачивались.
«Это побда», говорилъ себ Максимъ Павловичъ, когда халъ домой въ извощичьихъ саняхъ; ее надо использовать какъ можно лучше».