Канун

Потапенко Игнатий Николаевич

Вообще для него было совершенно ясно, что Балтовъ ему уже не довряетъ.

Отъ Корещенскаго Володя отправился домой. Онъ хотлъ видть Наталью Валентиновну. Онъ нашелъ ее въ будуар. Лицо ея было очень блдно.

— Вы, Володя? Объясните мн, что все это значитъ? Какъ могло все это случиться?

— Это случилось, Наталья Валентиновна.

— Но почему? Зачмъ? Для чего это понадобилось Максиму Павловичу?

— Наталья Валентиновна, мн очень трудно отвтитъ на этотъ вопросъ.

— Нтъ, я прошу васъ. Вы должны сказать мн все, что думаете.

Почему онъ нашелъ нужнымъ сдлать это?

— Но какъ почему? Онъ писатель. Въ сущности, это былъ его долгъ… Вдь ясно же, что онъ написалъ правду…

— Можетъ быть, можетъ быть… Я въ этомъ такъ мало понимаю. Но если ужъ это было необходимо, разв не могъ это сдлать кто нибудь другой? Зачмъ Максиму Павловичу вмшиваться въ политику, къ которой онъ въ сущности равнодушенъ?

— Нтъ, Наталья Валентиновна, это вовсе не политика. — Это — извините меня… Я говорю о своемъ дяд… Это просто обманъ.

— Вы тоже такъ думаете, Володя?

— Я убжденъ въ этомъ.

— Нтъ, не можетъ быть… Я теряюсь. Я не могу такъ думать… Я всегда думала, что сильному человку не надо прибгать къ обману. А вдь Левъ Александровичъ сильный.

— Да, но онъ дйствуетъ въ такой сред, гд нужна не сила, а что-то другое.

— Не понимаю, не понимаю… Что же теперь съ Максимомъ Павловичемъ?

— Пока ничего. Я видлъ его два часа тому назадъ. Газет конецъ, ее завтра закроютъ. А онъ на свобод.

— О, еще бы! Я уврена, что Левъ Александровичъ не допуститъ сдлать ему вредъ.

— Я въ этомъ нисколько не увренъ, Наталья Валентиновна. У дяди были такіе холодные глаза, какихъ я никогда не видалъ еще у человка.

Изъ передней послышался звонокъ. Вошелъ лакей и принесъ письмо.

— Это мн? — спросила Наталья Валентиновна.

— Нтъ, это имъ.

Оказалось, что письмо было Волод. Онъ распечаталъ и увидлъ внизу подпись редактора закрытой газеты.

«Только что Максима Павловича арестовали. Сообщаю вамъ это, по его просьб, которую онъ усплъ мн высказать».

Володя отдалъ письмо Наталь Валентиновн. — Вотъ вамъ и опроверженіе, — прибавилъ онъ.

Наталья Валентиновна на это не сказала ни слова. Она была подавлена всмъ происшедшимъ, а послднее извстіе какъ бы доканало ее.

Въ семь часовъ пріхалъ Левъ Александровичъ. Онъ прошелъ прямо къ себ въ кабинетъ и черезъ нсколько минутъ вышелъ оттуда въ пиджак. Онъ не любилъ дома оставаться въ мундир.

Ни въ лиц его, ни въ походк, ни въ голос, не было никакихъ признаковъ волненія. Онъ даже улыбался, когда здоровался съ Натальей Валентиновной. — Отчего ты такая блдная сегодня? — спросилъ онъ, цлуя ея руку.

Она взглянула на него вопросительнымъ, глубоко непонимающимъ взглядомъ. Володи здсь не было, они были вдвоемъ.

— Ты спрашиваешь? — промолвила она.

— Неужели на тебя такъ подйствовала эта непріятная исторія съ статьей? Но увряю тебя, что я пережилъ это довольно спокойно. Если въ первую минуту я возмутился, то лишь съ точки зрнія отношенія къ людямъ. Я давно началъ сомнваться въ

томъ, что къ нимъ стоитъ относиться искренно и доброжелательно. И во мн всегда что-то возмущается, когда они своимъ поведеніемъ подтверждаютъ эти сомннія.

— Скажи мн, Левъ Александровичъ, то, что онъ написалъ, правда или ложь? Но только скажи мн правду, это совершенно необходимо.

Левъ Александровичъ пытливо посмотрлъ ей въ глаза, прежде чмъ отвтить.

— Видишь-ли, что я теб на это скажу, — промолвилъ онъ:- вотъ этотъ пиджакъ, который на мн — есть пиджакъ, и онъ предназначенъ для того, чтобы его носить. Не такъ ли? И когда я его ношу, то этому никто не удивляется, и всякій скажетъ, что я правъ, нося свой пиджакъ. Но завтра этотъ пиджакъ украдетъ какой-нибудь посторонній человкъ и, если онъ станетъ его носить, то мы скажемъ, что онъ не правъ, нося этотъ пиджакъ, хотя все таки останется истиной, что пиджакъ есть пиджакъ и предназначенъ для того, чтобы его носитъ.

— Это для меня слишкомъ не просто, Левъ Александровичъ, — возразила Наталья Валентиновна: — если бы ты могъ отвтить прямо.

— Потомъ прямой отвтъ самъ собой явится. Это только сравненіе. Я составилъ записку и предназначилъ ее для извстной цли. Записка эта моя собственность и я имю право предназначить ее для какой мн угодно цли. Никто, а въ томъ числ и Зигзаговъ, не посвященъ въ мои планы. Но если бы я хотлъ, чтобы Зигзаговъ такъ или иначе воспользовался моей запиской, я далъ бы ему ее. Но я этого не сдлалъ. Значитъ, я не далъ ему права пользоваться ею. Онъ пишетъ, что укралъ ее, и публика понимаетъ, что это только литературный пріемъ, но это не пріемъ: онъ дйствительно укралъ ее, какъ могъ бы украсть и мой пиджакъ. Слдовательно, какъ бы онъ ею не воспользовался, все равно, онъ воспользовался краденой вещью, а значитъ въ основаніи его поступка лежитъ ложь.

Изъ всего этого объясненія Наталь Валентиновн стало ясно, что все, сказанное Максимомъ Павловичемъ о записк, было правда и она больше не добивалась отъ Льва Александровича прямого отвта.

— Скажи мн еще, — промолвила она:- я не одобряю его поступка, — но разв это такое преступленіе, чтобы сажать въ тюрьму?

— Кто сказалъ теб, что его посадили въ тюрьму?

— Я знаю.

— Значитъ, ты знаешь больше, чмъ я… Тебя извстили?

— Да.

— Корещенскій?

— Нтъ, редакторъ прислалъ Волод записку — по просьб Максима Павловича — о томъ, что онъ арестованъ.

— Возможно. Это въ порядк вещей.

— Я думала, ты не допустишь, чтобы человкъ былъ арестованъ за то, что высказалъ о теб неодобрительное мнніе. Зигзаговъ не правъ въ своемъ отношеніи къ теб, я это повторяю, но это частное дло. Мы часто бываемъ неправы по отношенію другъ къ другу, но за это не сажаютъ въ тюрьму.

— Это мнніе не обо мн, а о государственномъ дятел. По всей вроятности, это требуетъ ареста, но вдь ты знаешь, что это зависитъ не отъ меня.

— Ты помогъ ему освободиться отъ серьезнаго процесса…