Кодекс чести
Шрифт:
— А как бы чего по-другому удумать!
— Правильно добрый человек говорит, — выдвинулся вперед изможденный человек с крупными, рельефными чертами лица. — Думай, не думай, а осаду нам держать легче, чем от всего села по лесу бегать. Враз споймают и управителю сдадут. А тот никого не пожалеет!
— Я пока не знаю, как, но постараюсь вас выручить, — пообещал я.
— Да, ты уж, барин, постарайся, — загудели голоса. — Выручил раз — выручай далее.
— Всё, нам пора. Мы уходим, а вы запирайтесь. Бог вам в помощь, — сказал я и поклонился
Мне поклонились в ответ, потом мужики начали креститься сами и крестить нас с Петром.
— Бог вам в помощь! Уж ты, барин, не обмани, постарайся! — напутствовали нас голоса.
Наконец мы со всеми распрощались и вышли наружу. На большой дороге, как и прежде, не было видно ни людей, ни подвод. Как будто народ боялся высунуть нос из домов, чтобы не нарваться на неприятности. Не заходя в село, мы повернули в сторону имения. Сначала шли трактом, когда оказались в «нейтральной зоне», вне видимости со стороны села и имения, сошли на обочину и двинулись лугом и опушкой леса, укрываясь за кустарником.
— Где тайная тропка, о которой ты давеча говорил?
— Какая тропка? — с деланным удивлением спросил Петр.
— Та, которой ты собирался скрытно пробраться в наш дом.
— Тебе, барин, по ней не пройти, там умение нужно.
— Как-нибудь пройду, не хуже тебя! А ты заметил, что ни в имении, ни в селе совсем не видно людей?
— Понятное дело, все прячутся, — ответил парень, невесело ухмыльнувшись, — управитель кого поймает без дела или вообще на глупости — сразу на правеж ставит, под плеть, а то и в яму в колодки. Он порядок уважает, одно слово — немец! Эти, которые со мной сидели, половина местные, за всякий пустяк муку примали. Один вообще за пустяк попался, велико дело, с музыкального ящика гладкую доску снял, телегу поправить, так за такое мелкое дело под плети и в колодки! Это где такое видано? А уж коли косо взглянешь или как по-другому не пофартишь, то всё — со света сживет!
— Понятно, — согласился я, — оторвал мужик от рояля крышку, телегу исправить — великое дело! А ты знаешь, что в любом деле без порядка нельзя? — завел я бестолковые барские нравоучения. — Вот ты не смазал оси у кареты, они и поломались. Это что, хорошо? Конечно, изуверствовать как фон Герц негоже, но и когда человек в понятие не входит, себя не исполняет, тоже нехорошо, — попытался заступиться я за абстрактное понятие порядка расхлябанным и неточным крестьянским языком.
— Ну, чего вы все ко мне пристаете с этим дегтем, — неожиданно вспылил Петр. — Ось не от дегтя лопнула, а потому как Пахом ее ночью подпилил, — сердито докончил он.
— Зачем же ему ее было подпиливать? — удивленно спросил я. — Его что, за деньги подкупили?
— Не, — усмехнулся Петр, — какие такие деньги, кто за глупость платить будет. Проиграл он Семену в бабки, а тот и задал ему задачу, за ночь дубовое бревно перепилить.
— Ты это серьезно? — глупо улыбнулся я, понимая, что никогда не смогу найти общий язык с нашим загадочным народом. — В бабки проиграл ось?
От
— Это что же за игра у вас такая?
— Не в бабки он ее проиграл, — недовольный собой, что сгоряча заложил товарища, объяснил спутник. — Пахом сам сделал пилу и начал хвастать, что такой второй на всём свете не сыскать. Она, говорит, хоть что перепилит, хоть дуб вековой. А как проиграл он Семену в бабки на пожелание, по-вашему, по-барскому, в фанты, Семен-то и повелел ему егойной пилой дуб спилить.
— А зачем ему надо было карету-то портить?! — почти с мистическим ужасом спросил я.
— А где ему в поле, где ночевку делали, было дуб найти? Ему для форсу, чтобы пилу оправдать, твердое дерево нужно было. А уж коли проиграл — сполняй! Так он всю-то ноченьку без сна под каретой-то лежал, пилой скрябал. Руки в кровь изодрал, а всё одно до утpa дело доделать не успел! Теперь он как есть проигравший!
Я вспомнил Пахома, услужливого тридцатилетнего мужика с детской улыбкой. Он первый брался за любое дело, и всё буквально горело в его руках. Он мог не то что перепилить ось, — а целиком карету.
— Так, — уныло сказал я. — Получается, это не барон нам карету испортил!
— Зачем ему было ее портить, он мужчина строгий, хозяйственный, одним словом, немец!
— Тогда, — начал я говорить и замолчал, чтобы не нарываться на новые перлы непрогнозируемой народной мудрости.
Тогда всё получалось ровно наоборот. Барон, оказавший помощь путникам, узнает от соотечественника-кузнеца, ремонтирующего рыдван, что авария была нами самими спланирована, вероятно, для того, чтобы найти повод попасть в имение Закраевских.
Один из путников, под видом врача, проникает к графине, которую держат в заточении, и начинает вести с ней какие-то переговоры.
Этот же псевдоврач, лечащий не лекарствами, а «руками», заводит знакомство с болтливым мажордомом и что-то долго у него выпытывает. Что остается думать барону? Одно. К нему засланы шпионы. Тогда он похищает их дворовых людей, чтобы под пытками выведать у них планы господ.
В эту схему укладывалось почти все, что происходило последнее время, кроме, пожалуй, необычного интереса библиотекаря к книге о черной магии и к сабле, похищенной мною у сатанистов. Впрочем, одно другому не мешает — наше столкновение могло быть неожиданной, фатальной случайностью для обеих сторон.
Что мне делать теперь дальше, я не знал: идти к барону открыться — было опасно, с его жестокостью и мнительностью можно было загреметь безо всяких фанфар, а если начать прятаться — это утвердит его во мнение, что мы «шпионы».
Я начал всерьез беспокоиться за судьбу спутников, оставшихся в гостевом доме.
Когда я уходил, они еще отсыпались после крутого вчерашнего загула, и справиться с ними мог и младенец.
— Нам нужно незаметно попасть в гостевой дом, — сказал я Петру.