Кодекс чести

Шхиян Сергей

— Велика задача, только я за тебя опасаюсь, как ты не крестьянского происхождения — не пройти тебе.

— Почему это ты можешь пройти, а я нет? — удивился я.

— Как на тебе аккурат барское платье, а дворовые люди лаз для простого звания копали — порты-то и изорвешь.

— В дом есть подземный ход? Для чего?!

— От строгости управителя. Как он за порядком присматривает и чуть что в колодки сажает, а дворовым когда нужда есть по своим надобностям — то и ползут. Только узко там, на брюхе ползти

требовается. А ты как в барском платье, тебе то будет не лестно.

— Действительно, — согласился я, глядя на свою одежду, существующую в единственном экземпляра — Платье мне жалко.

— Да и не пройти тем ходом по свету, враз заприметят. Дворовые лаз-то не длинный прокопали, поленились. Лишь до кустов диковинных. Ночью-то что, от хором не видно, а по дневному свету сомнительно.

— Так что же нам делать? Ждать темноты?

— У кумы можно посидеть, да и новости она скажет.

— Погоди, у тебя что, кума здесь есть?

— Наше дело молодое, — обиняком ответил Петр. — Она, конечно, не по родственности кума, а так, одново, баба справная, вдовая — ей тожеть мужеская ласка требовается.

— Ну, ты даешь! — удивился я такой половой прыти и впервые посмотрел на Петра, как на объект женской привязанности. С этой точки зрения был он вполне интересен: коренастый, кудрявый, с аккуратной русой бородкой и ласковыми, особенно теперь, когда заговорил о женщине, глазами.

— Также, поесть нам требовается — со вчерашнего дня не жрамши, брюхо подводит.

— Ладно, делать нечего, пошли к твой куме, — согласился я.

У меня уже тоже сосало под ложечкой.

— Ты, барин, не сомневайся, она баба чистая, — обрадовался моей сговорчивости мужик, — тебе-то будет не зазорно.

Теперь, когда появилась цель куда-то попасть и определился азимут, мы пошли скорее и, пробравшись между хозяйственными постройкам и сараями, проскользнули в какой-то амбар, который примыкал к избе, в которой жили дворовые люди. Порядок, наведенный бароном, в этом случае играл с ним злую шутку — никаких праздношатающихся людей не было, и нас никто не увидел.

Пассией Петра оказалась полнолицая прачка, немногим старше его летами, но еще вполне ничего. Русобородый красавец успел совсем растопить ее сердце, так что она прильнула к любовнику, не стесняясь моего присутствия.

— Ты, Марфа, того, не пужайся — это нашего барина брат, Лексей Григорьич. Он хоть и барин — а прост.

Марфа ничуть не испуганная, ласково мне улыбнулась и поклонилась:

— Будьте гостями дорогими! Проходите в горенку.

Мы вошли в тесную коморку с одной лавкой у окна. Как гостей, она усадила нас на ней рядком, а сама осталась стоять.

— Куда же вы подевались, Петр Иванович, я уж все глаза просмотрела вас глядючи? — с ревнивым упреком в голосе спросила она.

— В яму меня ваш управитель

посадил, — недовольно сказал мужик, — вон, Лексей Гргорьич, спасибо ему, выручил. Вот нюхни, весь тюрьмой провонялся!

— Ах, ирод, ирод! — охнула Марфа. — Отольются ему когда-нибудь наши слезки!

— Ты, Марфа, того, поесть нам собери, а то я со вчерашнего дня крохи во рту не держал.

— Я мигом, касатики, — засуетилась женщина, — и покормлю, и что надо простирну. Только пища у нас простая, народная, — извиняющимся тоном предупредила она меня.

— Ничего, съем и народную, — пообещал я.

Марфа бросилась обихаживать своего возлюбленного, и вскоре тот уже сидел как падишах в чистом исподнем белье ее покойного мужа и уписывал за обе щеки пшенную кашу, щедро сдобренную маслом.

После еды мы начали обсуждать события в имении. В это утро ничего необычного здесь не происходило, и о моих спутниках в людской разговора не было. Скорее всего, они по-прежнему находились в гостевом доме, под негласным наблюдением немецкой челяди.

О графине Марфа тоже ничего не слышала. Зинаиду Николаевну обслуживали только иностранцы и русских слуг к ней не допускали. Знала она то же, что и все — графиня тяжело больна и не выходит из своих комнат. Так что пока всё было, как обычно. Тревоги по поводу гибели Емельяна и Перепечина барон не объявлял.

Пока мы вели все эти разговоры, я чувствовал, что мое пребывание в каморке прачки становится неуместным.

Петр при каждом удобном случае, а их в тесном помещении было предостаточно, похлопывал и поглаживал свою подругу, она для вида стыдливо отмахивалась, но умильно на него поглядывала.

Он, изнывая от близости женщины, призывно похохатывал, и его исподние портки начинали красноречиво топорщиться над причинным местом. Я чувствовал себя как минимум лишним.

— А нельзя ли мне как-нибудь незаметно пробраться к барыне? — спросил я Марфу, когда мне окончательно надоело присутствовать при этом скрытом празднике плоти.

Женщине мое присутствие тоже было в тягость, и она разом придумала, как от меня избавиться.

— А ты, батюшка, немцем нарядись, да и иди себе без опаски.

— Как это немцем? — удивился я.

— Одень ихнюю ливрею и шагай куда хочешь. Карл Францевич, говорят, в город уехал, будет, считай, только к вечеру.

— Где же я ливрею возьму?

— Так я и дам. У нас их видимо-невидимо. Немец, он как есть басурман, в одной одеже не ходит — одна на нем, другая в стирке. Надевай и ходи без опаски.

— Так, может быть, я и в гостевой дом в таком виде пройду?!

— Туда нельзя, там, почитай, теперь вся немчура собралась, враз чужого узнают, — предостерегла Марфа. — К барыне — можно, в ейном дому только на дверях стражники стоят, а ты иди краешком.