Кодекс чести
Шрифт:
— Кто же станет влезать в семейные дела? — удивилась Зинаида Николаевна. — Батюшка мой давно умер, а матушка женщина очень религиозная, что ей духовник скажет, то и делает. Закраевский его подкупил, он и пообещал матушке геенну огненную, коли она меня за графа не выдаст. Она и выдала, — уныло сказала графиня. — Так что выхода у меня было два, или замуж — или в монастырь.
— А барон твоему мужу для чего понадобился?
— Думаю, чтобы меня извести. Открыто мне зло сделать муж не решился, родни побоялся, вдруг царю донесут, тогда придумал
— Понятно, — сочувственно сказал я, понимая, что в эту галантную эпоху женщине, даже знатной и богатой, защититься от мужского произвола было практически невозможно.
— Пока ты, милый голубчик, не появился, я совсем плоха была. Всё больше спала, да к вечному покою готовилась, да вдруг ты меня разбудил. Бог тебя за сироту наградит.
— Это всё хорошо, только что нам дальше делать? Может быть, вызвать фон Герца на дуэль и попросту убить?
— Спаси Боже, он человек двойной, тебе самому от него спасаться нужно. У него сила большая. Ты думаешь, зачем он нынче вдруг в город поехал? Привезет станового пристава с урядниками, возьмут тебя под арест и в острог посадят. Тогда сиди в нем и жди правду.
— Думаешь? Со мной родственник едет, гвардейский офицер, и все бумаги у нас выправлены. Вряд ли они с нами решат связываться.
— Я тоже не захудалого рода, урожденная княжна не из последних Гедиминовичей, а что толку! Казной-то не я, а управляющий распоряжается.
— Ты знаешь, Зинаида Николаевна, я законы, в общем, чту, а вот законников не очень. Ежели на мозоль наступят, то и становому приставу башку отшибу.
— Бог с тобой, как можно такое говорить. Мы, чай, не по басурманским законам живем, а по царским да православным.
В это момент наш разговор прервал негромкий стук в дверь. Я спрятался, укрывшись с головой одеялом. После первого неожиданного для нас обоих взрыва страсти, я успел раздеться и спрятать свои ливрейные тряпки в сундук — теперь лежал голым.
— Кто там? — спросила графиня слабым голосом.
— Ваше сиятельство, — сказала, входя в комнату, со свечой в руке, пожилая дама, — не прикажете подавать ужин?
— Ах, нет, оставьте меня Амалия Германовна, и уберите свет, я только что заснула. Мне так тяжко…
— Виновата, не смею вас беспокоить, — с плохо скрытым равнодушием, проговорила женщина, исчезая за дверью.
— Первая доносчица у барона, — сообщила графиня, ныряя с головой ко мне под одеяло. — А как ты отсюда выйдешь? — добавила она, мягко отстраняясь от моих ищущих рук.
— Не знаю, потом видно будет, сначала я хочу войти.
— Неужто не устал от сласти?
— Тяжело в ученье — легко в бою, — отделался я крылатой фразой, приписываемой народной молвой нашему современнику Александру
— Ну, раз так, то наше женское дело повиноваться, — сказала она и засмеялась. — Вот не думала, не гадала, что такой озорник на меня с неба свалится.
— Я тоже ничего такого не думал, всё получилось как-то само собой.
— Ладно, пропадать так с песней, — сказала, задыхаясь, графиня, и жадно впилась мне в губы.
— Я думал у тебя от лежания будет мышечная анемия, — сознался я, когда мы, наконец, распались и лежали с закрытыми глазами, тяжело переводя дыхание.
— Ты это о чем? — не поняла Зинаида Николаевна.
— О своем, медицинском, — лениво ответил я.
На улице совсем стемнело, мне нужно было уходить. В спальне теперь стало совсем темно. Я ощупью нашел сундук, в который спрятал платье, и кое-как оделся. Зинаида Николаевна от долгой жизни в темноте, в отличие от меня, хорошо видела и хихикала, наблюдая, как я путаюсь в чужой одежде.
— Как ты собираешься уйти? — серьезным тоном, даже немного испугано спросила она, когда я наконец оделся.
— Позови свою Амалию, когда она войдет, я задую у нее свечу, а ты потребуй, чтобы она тебе помогла. Пусть, что ли, подушки поправит. Я в это время выйду.
— Это ты ловко придумал. Поцелуй меня на прощанье. Ты еще придешь?
— Постараюсь.
— Мне было чудесно с тобой. Теперь мне захотелось жить!
Я подошел к дверям и встал за портьерой.
— Зови!
Графиня дернула шнурок, и в комнате камеристок звякнул колокольчик. Амалия Германова, видимо, уже спала. Зинаида Николаевна позвонила еще раз. В дверь просунулась сначала рука со свечой, вслед за ней голова в чепчике. Я дунул на огонек, он метнулся и погас.
— Ну, где же вы, Амалия Германовна, помогите мне! — потребовала Закраевская.
— Сейчас, только свечу вздую, — без особого почтения сказала камеристка.
— Не нужно света! Идите же сюда! — потребовала графиня с явным раздражением. — У меня подушки комом! Я вам велю! — от былой угнетенности не осталось следа, теперь барыня приказывала, как полновластная владычица.
Всё-таки, я в этом убедился в очередной раз, в любой женщине живет великая актриса.
Камеристка пискнула что-то по-немецки и поспешила к постели, а я, неслышно ступая босыми ногами, выскочил из спальни.
Операция прошла без сучка и задоринки. Перед выходом во двор я натянул сапоги и, уверенно ступая, вышел наружу.
Настоящей темноты еще не наступило, но звезды уже ярко сияли на небе. Людей видно не было. Невдалеке послышался цокот копыт о брусчатку. Я выглянул из-за угла. К парадному подъезду приближались два экипажа и группа всадников.
«Кого это еще черти несут», — подумал я, и узнал в одном из экипажей выезд барона. Он сидел в своем ландо с каким-то человеком. Вторая коляска была без седока. Верховые с ружьями за плечами сопровождали экипажи. Кажется, Закраевская оказалась права, фон Герц прибыл с подкреплением.