Кольцо царя
Шрифт:
– Зачем это моя жена грецкую лекаршу привечает, если мудрый Лисияр у нас есть?
Он послал одного из мальчишек, почтительно топтавшихся у двери, за женой. Варвара, войдя и увидев Нину, покраснела, метнула испуганный взгляд на стоящих в комнате мужчин. Поклонилась мужу и замерла, не поднимая глаз от пола, на Нину не смотрела больше.
Он обратился к ней на славянском:
– Ты эту женщину знаешь? Почему она в моих палатах шастает?
– Не знаю, – произнесла Варвара, голос ее звучал негромко, но твердо. – Торгует
Нина, услышав такой навет, даже дышать позабыла, зубы сжала едва не до хруста. Но хозяин не взглянул на нее, приказал запереть в порубе да послать в Царьград за стражей – пусть сами со своими ворами разбираются.
Варвара развернулась и, по-прежнему не глядя на Нину, шмыгнула на свою половину. Бесцеремонный детина обыскал корзинку несчастной аптекарши, сгреб оттуда кошель с мелкими монетами, травы и свертки оставил. Провел Нину к хозяйственным палатам, подтолкнул к лесенке, ведущей в неглубокий погреб. Крышка с грохотом захлопнулась, засов проскрежетал, не оставляя надежды на спасение.
Глава 13
Настой зверобоя с розмарином
Залить меру сушеных листьев розмарина и меру зверобоя половиной секстария кипящей воды, накрыть тряпицей. А как остынет, пропустить через ткань, отжать. Такой настой и свежие раны хорошо прочищает, и нутро успокаивает, и душу лечит. Детям и женщинам в тяжести давать этот отвар не следует, да и прочим дольше двух седмиц пить его нельзя.
Из аптекарских записей Нины Кориари
Поруб был просторный, с толстыми балками и каменными стенами. Слабый свет падал из двух маленьких окошек под самым потолком.
Пока Нина спускалась, едва не выронила корзинку, в которой что-то брякнуло. Подумав, что разбила какой сосуд, Нина опустилась на земляной пол на колени, размотала с корзинки ткань, в оцепенении принялась перебирать содержимое. Переложила мешочки с травами, проверила, что небольшой плоский кувшинчик с опиумом не разбился, горшочек с заживляющей мазью тоже цел. Кувшинчик со зверобойным отваром, плотно замотанный в ткань, не разлился. И то хорошо. Пара лучинок и кресало, завернутые в провощенную ткань, нашлись на самом дне.
Знакомые запахи и предметы помогли успокоиться немного. Она пересела в угол на потемневшее полено. Сил не было ни слезы лить, ни переживать. Столько за последние дни всяких напастей с ней произошло, что сердце уже как надтреснутый глиняный горшок – чуть сильнее стукнет и развалится.
Вспомнив про Кристиано, Нина подскочила – он-то как? Наверное, он ее ждет, надо как-то передать весточку, что схватили ее. Может, догадается отыскать Никона, авось, тот выручит. Вот бы найти кого, чтобы весточку передать.
Нина обошла весь подпол. Пахло здесь дурно,
Нина поежилась, понимая, что и ей в тот угол придется наведаться. Она прошла дальше, дотянулась до одного из крошечных окошек. Даже не окошко это, а небольшой проруб внизу стены, как делают в погребах, чтобы воздух не застаивался. Ничего не видно, лишь стена напротив, да изредка пройдет кто в сапогах, кто в ромейских сокках, а иногда в смешной обуви плетеной. Нина одни ноги только и видела. Вот показались детские чумазые пятки. Малышня везде босиком бегает.
Нина тихонько окликнула ребенка на славянском. Ножки протопали поближе, мелькнул край длинной рубахи. Наконец, опустившись на колени, девочка с любопытством заглянула в окошко:
– Это ты грецкая торговка, что у нашего Даромира все золото украла? А тебя пороть будут?
– Не крала я ничего! Оговорили меня. Ты, красавица, хочешь сладкий орешек?
Девочка старательно потерла ладошку об рубашку, молча протянула Нине.
– Ты сперва мою просьбу выполни, тогда и получишь.
– Врешь. – Девочка поднялась.
– Вот, смотри. – Нина показала ей засахаренные орешки в горсти. – Вот тебе один, а просьбу выполнишь – все отдам.
Девочка рассмотрела орешек, засунула за щеку, сморщилась от удовольствия. Присела на коленки возле окошка.
– Поведай мне твою просьбу.
– На дворе позади пристройки есть в заборе доска, что слабо прилажена. Ты через нее выгляни – есть ли там мужчина в иноземной одежде? Скажи ему, что Нина в беде, нужно привести Никона Хакениоса, сикофанта. – Нина произнесла эту же фразу по-гречески, попросив девочку повторить.
Та бойко повторила, видать, с языком ромейским была уже знакома.
Нина дала ей еще один орешек и отправила. Сама опустилась у окошка на земляной пол, закрыла глаза да начала молиться. Никон, если придет, ей поверит да отпустит. А ежели и не отпустит, так все лучше в Царицу Городов вернуться, чем здесь пропасть, у варваров на подворье.
Девочка пропала надолго. Нина, пока сидела, замерзла, начала расхаживать, чтобы согреться. Хорошо, она ростом невелика, и то головой потолок едва не задевает. А кому повыше тут, верно, совсем мучение.
На дворе опять послышался шум, бряцание железа, крики. Когда все стихло, в окошко заглянула румяная рожица.
Девочка присела, выставив острые коленки, протянула руку в щель окошка.
Нина кинулась к ней:
– Передала?
– Ага. Сласти давай.
– А что за шум там у вас? – спросила Нина, протягивая девочке горсть орехов.
Та проворно соскребла сладости с Нининой ладони, царапнув ногтями.
– А это твоего иноземца наши воины схватили. Он отбиваться стал, ножик вынул. Да что им его ножик? Они его по голове тюкнули. Валяется вон.