Кукловод
Шрифт:
– Ничего, может еще и выздоровеет, – сказал я, – парень он молодой, здоровый.
– Кабы так, только, боюсь, не довезу живым. Что барыне тогда скажу…
– А далеко ваша деревня?
– Теперь уже близко. Думаю, до ночи доедем. А вы, барин, куда направляетесь?
– Нам далеко добираться, пешком не дойти. Вот оказались без лошадей, да еще и товарищ заболел.
– Это плохо в дороге хворать, не рана у него?
– Нет, просто измучился и ноги стер. Не знаешь, далеко до ближайшего села?
– Скоро будем. Село не село, церковь у них еще в прошлом годе сгорела, но трактир есть, можно чая
– Вот и хорошо. Я за одно твоего барина посмотрю, может, помогу чем.
– Так ты, что, не барин, а лекарь? – сразу перешел на ты, Савельич.
– Вроде того.
– Нет, ты моему Петру Андреичу не поможешь, его хорошие дохтура лечили, из немцев, и то, видать, отказались.
Выходило, что молодого человека звали так же как пушкинского Гринева из повести «Капитанская дочка», Петром. Это меня развеселило, и я спросил Савельича, не Гринев ли фамилия его барина.
– Нет, мы Кологривовы, – ответил он. – А про Гриневых я даже и не слышал.
– И каков твой барин, строг? – спросил я, вдосталь насмотревшись на крепостников.
– Голубь, – прочувственно ответил возница, – мухи не обидит, а в бою храбр. Сам видел, как Петр Андреич на француза в рост шел. Да видно, такие как он, долго не живут. Эх, грехи наши! – по привычки добавил он и опять перекрестился.
Мы уже въезжали в большую деревню, пострадавшую если не от войны, то от пожаров. На улице как гнилые зубы чернели сгоревшие дома.
– Это и есть Ивантеевка, – сказал Савельич. – Отсель да Кологривовки всего двадцать верст. Считай, почти приехали.
– Где здесь трактир? – спросил я.
– Скоро будет, на том выезде, – ответил он, махнув кнутовищем вдоль дороги.
Трактир помещался во вполне пристойной избе. Он был даже с коновязью. Я спрыгнул с козел и, не беспокоя болящих, пошел договариваться о постое. Навстречу вышел хозяин, человек с полным, сонным лицом. Оценив одним взглядом мое непонятное, но явно не дорогое платье, сдержано поклонился. Поздоровавшись, я спросил комнату. Трактирщик задумался, похоже, хотел отказать, но вид дорогого оружия поставил его в сомнение относительно моей кредитоспособности и он, недовольно качая головой, повел меня показывать комнату.
– Комната у меня хороша, – сказал он, когда мы вошли в пропахшую кислыми щами залу, – только надолго вас, сударь, пустить не смогу. Ежели, вдруг, стоящие гости прибудут, придется уступить. Она у меня одна.
Комната и впрямь оказалась вполне приличной с чистым полом и простой, но функциональной мебелью, двумя кроватями и самодельным диваном. Не спросив цены, я сказал, что комната мне подходит. Это опять привело трактирщика в сомнение.
– Только оно вот что, ваше степенство, – сказал он, – нынче, дрова дороги, так что стоить постой будет, – он задумался и решил сразить нежеланного гостя запредельной таксой, – три рубля в день.
Я даже не успел возмутиться несуразным запросом, как он добавил:
– Деньги, пожалуйте, вперед!
Времени на торговлю у меня не было, пришлось лезть в кашель и платить авансом.
Вид моей тутой мошны произвел хорошее впечатление, и сонное выражение с лица трактирщика сразу исчезло.
– А теперь, братец, – сказал я, – помоги привести из кареты раненных.
Удивленный покладистостью состоятельного
Я уложил княжну на кровать, и стянул с нее сапоги, она даже не проснулась. С сердцем у нее все оказалось в порядке, похоже, единственное, что ей сейчас требовалось, это обычный отдых. Пока я занимался девушкой, кучер, по моему указанию разул Кологривова.
Устроив наших инвалидов, я сразу же пошел заказать обед. Хозяин, вдохновленный размерами моего кошелька, с подобострастными поклонами обещал все устроить самым лучшим образом. Теперь мне нужно было заняться раненным. Удобств в самом трактире не оказалось, и пришлось идти к колодцу, чтобы на холоде помыть руки. Савельич уже разнуздал лошадку, привесил ей на морду торбу с овсом и ходил за мной как привязанный. Пришлось его задействовать в водных процедурах.
– А ты, сударь, правда, лекарь? – подозрительно интересовался он. – Дело-то это умственное, а ни абы как! Мне за молодого барина перед матушкой ответ держать. Скажет, что же ты, старый дурак, неведомо кому дитя доверил. Немцы, чай, не тебе чета и те лечить отказались.
– Ты, Савельич, воду мне на руки поливай, а не на ноги, – попросил я. – Ничего с твоим барином плохого не случится, это я тебе обещаю.
– А ничего такого ты Петру Андреичу не повредишь? – не отставал он с вопросами.
– Не поврежу. На вот, возьми мыло и сам вымой руки, будешь мне помогать.
– Чего их мыть, они у меня и так чистые, – попытался отказаться он, разглядывая свои заскорузлые в тяжелой работе ладони.
– Мой, нельзя к раненным с немытыми руками приближаться! От этого вся зараза.
Мужик лекарской глупости не поверил, но спорить не стал и руки ополоснул. После чего мы с ним вернулись в трактир.
Кологривов был уже в сознании, лежал, глядя воспаленными глазами в потолок. Когда мы начали снимать с него мундир, удивился и попытался сопротивляться.
– Что это вы такое придумали? Зачем мне раздеваться? До Кологривовки осталось всего ничего. Мне ехать надо.
– Я лекарь, и хочу вас осмотреть, – объяснил я.
– Право не стоит, чего там, – вяло отказался он. – Мне бы матушку успеть увидеть, проститься.
– Это я вам обещаю, до встречи с матерью вы доживете, – сказал я. – Пока же закройте глаза и потерпите, вас нужно перевязать иначе может начаться антонов огонь.
Парень послушно смежил веки, а я начал отдирать присохшую к телу корпию. До появления современных бинтов, раны перевязывали нащипанными из тряпок нитями. Корпия пропиталась кровью и намертво присохла к ране. Как я ни стался не бередить рану, Кологривову было очень больно, но он терпел, не произнес ни звука, только так сжал зубы, что и без того бледные губы стали белыми. Такое мужество вызывало невольное уважение.