Ларец
Шрифт:
Царевич! Соломония вздрагивает: пора!
– Георгий! Дитятко мое!
Соломония бережно вынимает ребенка из колыбели. Ей и хочется взглянуть напоследок в черные глазки малютки, и жаль отрывать его от сладкого сна. Неужели никогда боле не ощутит она этой теплой тяжести в руках? Соломония выскальзывает в темный коридор. Менее часа – и от обедни вернутся монахини. Медлить нельзя. Соломония спускается в тяжелую нишу ворот Покровской обители. Сюда позволено заходить нищим каликам. Привратница подкуплена – до конца обедни она не
Лишь один нищий стоит в воротах, верно слишком страшен он для остальных. Это старик, но крепкий, и жалкие отрепья не могут утаить воинственной его осанки. Через плечо старика переброшен продолговатый сверток в сером холсте, он придерживает свою ношу локтем свободной руки. Другая рука держит посох, который в действительности не нужен.
– Дяденька Никита! – ахает Соломония. – Не чаяла тебя увидать.
– Царское дело царской родне творить, – сурово отвечает старик, кинув властный взгляд из-под спутанной гривы сивых волос. – Прими мое благословение, чадо обиженное, да не мешкай.
Старик снимает ношу с плеча. Внутри оказывается лукошко, в котором лежит еще один сверток. Старик небрежно вытряхивает сверток из лукошка, протягивает Соломонии.
– Давай!
Почти выпустив дитя из рук, Соломония вдруг привлекает его к груди.
– Не буди, – оговаривает ее старик. – Покуда до своих людишек не дойду, лучше, чтоб никто и не слышал. Не бойся! В ближней роще охрана ждет.
Подавив слезы, Соломония отдает младенца. Уложив спящее дитя в лукошко, старик укрывает его холстом и вешает на плечо.
– Не скорби, а радуйся, худшей беды не будет. Прощай, да все сделай как надо! – Старик, согнувшись, лезет в прорезанную в воротах дверку.
Соломония идет обратно со свертком, но до какой боли легко ее рукам! Все, она вновь в своей келье. Соломония накидывает на дверь засов,
разворачивает ткань. Увиденное заставляет ее содрогнуться.
В свертке лежит искусно вырезанная деревянная кукла размером с грудного ребенка. Личико куклы размалевано красками.
Помертвев лицом, Соломония кладет куклу в колыбель. Дело сделано. Нет, еще не совсем.
– Царевич Георгий умер, – час спустя говорит она в полуоткрытую дверь. – Я не хочу никого впускать. Принесите мне всего для погребения, а я стану молиться над ним три дня.
Три дня Соломония не спит. Опасность еще не миновала. Монахини приносят маленький гробик. Соломония обряжает куклу в красный чепчик, красную, богато вышитую рубашечку – все из лучшего шелка. Кутает в парчовые золотые пеленки. Вести уже поползла змеями во все концы из монастырских стен: законный наследник, царевич Георгий, умер, никто не угрожает теперь незаконному царевичу Ивану, родившемуся неделю назад сыну проклятой Елены Глинской.
Тревога в помощь Соломонии: она не спит третий день. Нельзя допустить, чтобы кто из монахинь приблизился к гробику. Панихида будет краткой, а там каменная кладка церкви навеки примет
– Светло совсем, пора мне! Ты вздремни немножко, а то занеможешь.
– Но, Катька, – у Нелли вовсе пересохли губы, – мы не подумали, тебе ж без меня Роха не отдадут! В конюшнях-то!
– Не надо Роха! – В Катиных глазах сверкнули слезы. – Нигде нам вдвоем нельзя сейчас ходить, это первое, а второе – пешком неприметней! Уж последи за ним до Твери!
– До Твери! Будь осторожней!
Подхватив кольцо с ослабшей ладони Нелли, Катя метнулась к дверям. Матрена, стиравшая внизу белье, не обратила внимания на цыганскую девчонку, из тех, что досадно зачастили в дом со времени болезни юного жильца.
Глава XXXII
Нелли проспала более трех часов, почти до полудня. Впрочем, спешить не имело уже такого большого смысла. Катька небось успела выбраться из города, а противу Нелли у Венедиктова нету больше, как говорят судейские, улик.
Нету улик! Улика стояла на полу, матово поблескивая вишневым деревом. Куда девать ларец? Быть может, он и втиснется кое-как в арчимак, да только какой толк тогда было затевать весь машкерад? Суть-то в том, чтобы при Нелли не было ничего, имеющего отношения к ее драгоценностям.
Нелли в задумчивости бродила по горнице, маленькой сыроватой горнице с Невою в окне, которую ей суждено сейчас оставить в прошлом. Можно для видимости набить ларец какими нито бумагами и дать на храненье Матрене, а затем выписать почтой. Нет, не годится! Венедиктову известен адрес, до прочего дознаться легко. Не говорить же: вот, мол, тебе, любезная Матрена, ларец, да только никому про него не сказывай и спрячь получше, он вить краденой. Дознается, вмиг дознается Венедиктов!
Отправить почтою себе самой, в Сабурово? Тоже неладно, почта опередит Нелли, объясняйся потом с родителями.
Лучше всего, конечно, бросить ларец прямо с Петровской набережной в Неву, но Нелли не могла. Ларец, пусть и не говорящий, надежный хранитель ее камней, их жилище! Нет, рука не подымется.
Решение пришло мгновенно, и тут же показалось странным, что медлило так долго. Единственно разумный поступок!
Нелли развинтила чернильницу.
«Милостивая государыня! – уверенно застрочило ее перо. – Не осудите, что обстоятельства нудят меня в незамедлительной спешке покинуть столицу. В знак доверия и сердечнейшего сочувствия прошу оказать мне услугу, спрятавши сей ларец ото всех, а в особенности от врага жизни Вашей. Просьбою сей я обрекаю пути наши еще раз пересечься и уповаю, что сумею оказаться полезну Вам».