Леопард охотится в темноте
Шрифт:
– Защита была построена на двух опорах. Во-первых, мы выслушали показания мисс Сары Ниони, согласно которым обвиняемый ехал, как нас заверили, на любовное свидание, и встреча с грузовиком была совпадением или подстроена каким-то неведомым образом неизвестными лицами.
Мисс Ниони произвела на суд впечатление наивной и неискушенной молодой девушки, и ее признания были сделаны явно под влиянием обвиняемого. Более того, суд был вынужден рассматривать утверждения обвинения о том, что мисс Ниони находилась под таким влиянием обвиняемого, что могла быть соучастницей
На основании вышеизложенного суд отвергает показания мисс Ниони как потенциально пристрастные и недостоверные…
Второй опорой защиты было предположение, что жизнь обвиняемого подвергалась опасности или он считал, что она подвергалась опасности со стороны арестовывавших его офицеров, и на этом основании обвиняемый предпринял ряд действий в порядке самозащиты.
Генерал Фунгабера является офицером с безукоризненной репутацией, высокопоставленным государственным служащим. Третья бригада является элитным подразделением регулярной армии, а служащие в ней солдаты – закаленными в боях, но тем не менее дисциплинированными и обученными военнослужащими.
Таким образом, суд категорически отвергает утверждение обвиняемого о том, что сам генерал Фунгабера или находившиеся в его подчинении люди могли представлять пусть даже малейшую опасность для его безопасности, не говоря уже о жизни. Суд также отвергает утверждение обвиняемого о том, что он считал такую опасность вполне вероятной.
Соответственно, я подхожу к первому обвинению, а именно добыче и экспорту продуктов, связанных с охраняемыми животными. Я признаю обвиняемого виновным и приговариваю к максимальному наказанию, предусмотренному законом, – двенадцать лет каторжных работ.
По второму обвинению, а именно захвату и удержанию заложника, я признаю обвиняемого виновным и приговариваю его к десяти годам каторжных работ.
По третьему обвинению, а именно нападению с применением оружия, я признаю обвиняемого виновным и приговариваю его к шести годам каторжных работ…
…нападение с намерением причинения телесного повреждения – шесть лет каторжных работ…
…покушение на убийство – шесть лет каторжных работ…
…я приказываю применять все эти приговоры последовательно, без отсрочки даже части любого из них…
Даже Абель Кхори вздрогнул, услышав последнюю фразу. Общий срок заключения составлял сорок лет. Даже в случае сокращения срока за примерное поведение Тунгата проведет в лагере более тридцати лет, то есть остаток своей полезной жизни.
В конце зала какая-то женщина закричала на син-дебеле:
– Баба! Наш отец! Они отбирают у нас отца!
Другие подхватили крик:
– Отец нашего народа! Наш отец умер для нас!
Какой-то мужчина запел сочным баритоном:
Почему вы рыдаете, вдовы шангани…Почему вы плачете, сыновья кротов,Когда ваши отцы выполняют приказы короля?Это была одна из боевых песен полков короля Лобенгулы, а певцом был
– Немедленная тишина в зале, или я прикажу очистить его, а зачинщиков обвинить в неуважении к суду! – постарался он перекричать певших, но только через пять минут приставам удалось восстановить порядок.
Тунгата стоял молча, едва заметная улыбка блуждала по его губам. Когда охранники выводили его из зала, он отыскал взглядом Крейга и подал ему последний сигнал. Раньше они использовали его только в шутку, после того как померялись силами в борьбе или в другом дружеском соревновании. Теперь Тунгата использовал его со всей серьезностью. Этот жест означал: «Мы равны, счет ничейный». Крейг понял его до конца. Он потерял ногу, Тунгата – свободу. Наконец они были равны.
Сара Ниони поднялась на скамью и протянула к нему поверх голов руки. Тунгата подал последний сигнал и ей: «Скрывайся! Ты в опасности».
По изменившемуся выражению лица девушки Крейг понял, что команда была понятна для нее, а потом надзиратели потащили Тунгату Зебива вниз, туда, где находились камеры.
Крейг Меллоу с трудом пробирался сквозь толпу поющих и рыдающих матабелов, которые окружили здание Верховного суда и даже остановили движение на широкой дороге перед его фасадом. Он тянул за собой Сэлли-Энн и бесцеремонно оттолкнул журналистов и фотографов, пытавшихся преградить им дорогу.
На стоянке он усадил Сэлли-Энн на переднее сиденье, обежал «лендровер» и пригрозил кулаком наиболее настойчивому, не желавшему сдаваться фотографу. Он поехал прямо к ее дому и остановился у входа. Двигатель он выключать не стал.
– Что теперь? – спросила Сэлли-Энн.
– Не понимаю вопроса, – резко сказал он.
– Эй! – воскликнула она. – Ты не забыл? Я – твой друг.
– Извини. – Он тяжело опустился на руль. – Отвратительно себя чувствую, просто отвратительно.
Она ничего не сказала, но в ее взгляде он увидел сочувствие.
– Сорок лет, – прошептал он. – Этого я не ожидал. Если бы я знал…
– Ты ничего не мог сделать, ни тогда, ни сейчас.
Он ударил кулаком по рулю.
– Бедняга! Сорок лет!
– Ты зайдешь? – спросила она, но он только покачал головой.
– Мне нужно возвращаться в «Кинг Линн». Я забросил все дела, пока длился этот чудовищный процесс.
– Поедешь прямо сейчас? – удивленно спросила Сэлли-Энн.
– Да.
– Один?
Он кивнул.
– Я хочу побыть один.
– Чтобы мучить себя. – Ее голос стал твердым. – Будь я проклята, если позволю это. Я еду с тобой. Подожди! Я только брошу кое-что в сумку. Не придется даже двигатель выключать.
Она вернулась через пять минут с рюкзаком и сумкой для фотоаппаратов, которые бросила на заднее сиденье.