Лес пропавших дев
Шрифт:
Сестра вздрогнула и бросила зеркальце обратно в мешок.
– Нет.
Я встала из-за стола и подошла к ней.
– Могу подарить его тебе, если хочешь.
Мэволь задумалась, снова вынула зеркальце из мешка и прижала его к груди. По ее непроницаемому лицу трудно было понять, благодарна она или нет. Сестра поднялась на ноги и собралась уже уйти, но я перегородила ей путь.
– Я подарю тебе зеркальце, – повторила я, – но ты должна сказать мне правду.
Мэволь прищурилась.
– Какую правду?
– Ты умеешь общаться с духами?
– Я не слышу того, что они говорят, – медленно произнесла сестра, словно хотела предупредить
– Значит, ты не знаешь, как их вызвать или изгнать?
Она опасливо глянула на дверь, и я догадалась, что ей хочется признаться в чем-то, чего шаманка бы не одобрила. Сестра пожала тоненькими плечами.
– Я не знаю, как работают заклинания. Шаманка Ногён говорит, что они действуют. Одно я знаю точно: я дарую людям надежду. И я не сомневаюсь, что духи существуют.
Я внимательно разглядывала сестру. Отец говорил, что пять лет назад Мэволь устроила истерику и отказалась идти в лес, сквозь который надо было пройти, чтобы попасть на могилу к дедушке. Видимо, она почувствовала нечто зловещее в лесу.
Когда позже обнаружили тело Сохён, отец поверил, что Мэволь чувствует присутствие потусторонних духов, но мне было сложно себе такое вообразить. Я часто ловила себя на том, что с недоверием читаю письма Мэволь, если она рассказывает в них о духах. Многие в Чосоне воспринимали это другое измерение, как вторую реальность, я же сомневалась, что она существует. Как можно верить в духов, если они невидимы?
– Я тебе не верю, – тихо прошептала я. Мэволь не услышала, она заботливо протирала новое зеркальце.
Я потуже затянула пояс ханбока, который почти не снимала с начала путешествия, потом расчесала волосы, пока они не стали мягкими и податливыми, как шелк, скрутила их в пучок на макушке и проткнула серебряной булавкой. Булавкой отца. Вслед за этим взяла черный кат [14] и водрузила его на голову. Я завязывала ленты на подбородке и чувствовала на себе пристальный взгляд Мэволь. Ей явно хотелось спросить: «Куда ты?» Я бы даже обрадовалась, если бы она спросила, но она промолчала. Лишь повертела зеркальце в руках, а потом сказала:
14
Мужская шляпа.
– Нужно помочь шаманке подготовиться к куту. Столько всего предстоит сделать. Самый большой праздник в году.
Она прошла мимо меня и исчезла за дверью, прихватив с собой зеркальце.
– Ну и иди, – пробурчала я себе под нос и полезла в мешок. Главное не забыть одну важную вещь. Наконец я их вытащила. Бусы с деревянным свистком отца. Я носила свисток на шее, на удачу. – Разберусь во всем и без тебя.
Все отцовские дневники, в которые он записывал расследования, я проштудировала от корки до корки. Шестьдесят томов. В них он не просто описывал преступления, но писал и об уликах, и о том, как они приводят к преступнику. Интересно было наблюдать, как мелкие детали, казавшиеся незначительной ерундой в начале расследования, вроде брошенной вскользь фразы свидетеля, превращаются в главное доказательство. «Показания свидетелей, – написал он в конце одного отчета, – играют огромную роль, они помогают воссоздать точную картину. Иногда только благодаря им удается заполнить пробелы».
Итак,
Первой была Ко Исыл, сестра жертвы. Мы виделись прошлой ночью, но я не успела расспросить ее как следует. Мне хотелось услышать ее версию произошедшего, пока она многого не позабыла. А найти ее несложно, спрошу дорогу у кого-нибудь. В такой маленькой деревеньке, как Новон, все друг друга знают.
Вторым человеком, с которым мне хотелось поговорить, была Поксун, женщина, которую я никогда не встречала. Она каким-то образом была связана с исчезновением отца, но как именно, я пока не могла понять. Я знала лишь то, что она заплатила путешественнику, чтобы он привез мне папин обгоревший дневник. Нужно было расспросить этого человека, но он передал дневник через служанку, а она, конечно же, ни о чем его не спросила.
Все эти мысли не давали мне покоя. Я остановилась перед конюшней и подумала, что можно одолжить у шаманки лошадь. Она вряд ли рассердится. У нее ведь целых четыре пони. Каждая семья на этом острове разводила лошадей. Пешком до деревни Новон мне придется идти не меньше двух часов, а на лошади я доберусь до нее в два счета.
Как только я въехала в деревню, навстречу мне начали попадаться крестьяне, и у всех лица были, как на поминках, полные боли, страдания и страха. У одного старика я спросила, где мне найти Ко Исыл, он взглянул на меня потухшим безжизненным взором и прошептал:
– Она прислуживает на постоялом дворе «Кэкчу» у госпожи О.
Я поехала дальше и остановилась у дзельквы, которой на вид было не меньше сотни лет. То самое дерево. Еще в детстве оно попадалось мне на пути по дороге домой. Если я сверну сюда, дорога приведет меня к дому, и все мои детские воспоминания разом воскреснут. На минутку я остановилась в нерешительности, потом развернула пони и поскакала по извилистой аллее, деревья которой способны защитить путника от самого яростного ветра. Я проехала мимо загона с черными визжащими свиньями и оказалась перед старым домом, домом моего детства.
На широком дворе красовались дом и две пристройки, их соломенные крыши сияли на солнце белизной и золотистыми прожилками. Позади высились зеленые деревья, чьи листья колыхались на ветру – знакомый с детства звук. Низенькая ограда из черных камней окружала поместье отца, скромное и небольшое, совсем не изменившееся за пять лет. Отцу не хватило бы средств, чтобы оплатить доставку материалов с полуострова для постройки кивачип [15] . Да и неразумно было строить на Чеджу большой дом. Погода здесь была прескверная: шквальный ветер, постоянные дожди. Особняк бы не выстоял в столь суровых климатических условиях.
15
Дом с черепичной крышей. В таких домах жила знать, дворяне.
У нас был обычный дом, не причудливый особняк с черепичной крышей, но я любила его всем сердцем. Так любят старую книгу со всеми ее вмятинами, порезами и загибами. Грусть и щемящая ностальгия всколыхнулись в моей груди, когда я подъехала к чоннану – входным воротам, каменным столбам; между ними укладывались бревна, по количеству которых можно было понять, дома ли хозяин. На земле лежало три бревна, и это означало, что хозяин дома: «Добро пожаловать».
Нервное напряжение сковало мое тело.