Литератрон
Шрифт:
По утверждению специалистов, мощному электронному оператору ИБМ должно хватить трех минут пятидесяти семи секунд, чтобы переработать весь этот материал и сделать выводы. Но раньше придется подготовить программу работы в соответствующих формах, в затем перевести его заключения в документы, годные к потреблению. Вот тут-то и вступит в действие экспериментальный литератрон из лаборатории Нейи. При нынешнем состоянии оборудования для проведения этих операций потребуется недели две. Следовательно, у меня впереди будет еще почти неделя, и я успею поставить Кромлека
А пока что я связался с Больдюком. Он был счастлив вновь очутиться в Париже и выражал свое франкофильство в самой трогательной форме. Он пожелал лично возложить букет на могилу Неизвестного солдата и сфотографировался перед "Марсельезой" Рюда. Фотографию напечатала вся оппозиционная пресса Польдавии.
– Видите ли, дорогой мой Ле Герн,-объяснил он мне,- "Марсельеза" в Польдавии, как и повсюду, - это песня истинных революционеров. Мерзкая жаба - я имею в виду нашего президента - поймет этот намек,- не беспокойтесь. Пусть вся Польдавия узнает, что социализм интимистов, который я проповедую, проникнут духом свободы и гуманизма, то есть духом бессмертной Франции.
Откровенно говоря, я в нем отчасти разочаровался. В нем появилась новая черта - страсть к напыщенным политическим тирадам. Я уже с трудом отличал, где начинается расчет и где кончается наивность. Я был изрядно раздосадован, но со мной Больдюк всегда сохранял серьезность. Он с энтузиазмом принял мой проект симпозиума.
– Среди моих сотрудников есть человек, обладающий организаторским даром,-сказал он.-Ему мы и поручим все это дело. Он француз, но долго жил в Польдавии. Впрочем, вы должны его знать, он, по-моему, работал в посольстве в ваше время. Его фамилия Пуаре.
Признаюсь, эта новость меня буквально ошарашила. Пуаре не из тех людей, которых приятно часто встречать на своем пути. Но я вынужден был признать, что если он возьмется за организацию симпозиума, то сумеет преодолеть любые препятствия. Можно было опасачься лишь одного, как бы он не приписал себе все наши успехи. Однако с тех пор как мне стало известно, что он состоит на откупе у Фермижье, я перестал его бояться. Но продолжал ли он еще работать у него? Я осторожно осведомился об этом несколько дней спустя, когда был принят прославленным финансистом.
– Пуаре? Пуаре?.. Ах да, Пуаре!.. Так я же пристроил его к этому... ну, как его... к Больдюку. Молодец Больдюк... Замечательный малый... И с будущим. Он в оппозиции к их идиоту президенту, который поговаривает о том, чтобы национализировать мои плантации в Польдавии. Больдюк истинный франкофил. Ему следует оказать поддержку во имя высших интересов нашей страны. Надо будет выпустить специальный номер, посвященный его персоне... Шестнадцать страниц в цвете... Договорились? Вы хотели поговорить со мной о симпозиуме. Слушаю вас.
– Профессор Больдюк думает поручить организацию всего дела именно Пуаре.
– Очень хорошо, браво, великолепно! Но советую вам присматривать за Пуаре, как бы он не превратил ваш симпозиум в конгресс Коридонов!
–
– Что Пуаре педераст? Конечно! По-моему, это заметно, разве нет? А когда один такой куда-нибудь вотрется, сразу набегут сотни ему подобных. Ему пальца в рот не клади, всю руку откусит, если можно так выразиться... О, простите, пожалуйста, может, и вы тоже?
– Нет, нет...
Я вспомнил о слухах, которые Пуаре распускал когда-то про посла и Конта. Гениальная мысль - бросать в других камешки, которые падают в твой собственный огород! Я был буквально подавлен чувством запоздалого восхищения и не мог себе простить, что не разгадал тогда его игры.
– Не обижайтесь,- продолжал Фермижье.- Я лично очень люблю педерастов. Сердечные, отзывчивые люди и с великолепными связями: ничего не сделаешь. В мире искусства и литературы без них шагу ступить нельзя, не говоря уже о международных организациях. Имея при себе такого типа, вы окажете огромную услугу нашему другу Вертишу. Но скажите мне, пожалуйста, если вы не гомосексуалист, то, может, хотя бы католик?
– Видите ли...
– Ясно. Вы такой же католик, как я еврей, так сказать, только по большим праздникам. Главное, посещать мессу. Религия почти так же хороша, как и педерастия, само собой разумеется, с точки зрения standing.
– Не вижу, что общего...
– Так откройте глаза. Вертишу - приверженец "Opus Dei". Если вас заподозрят в безбожии и если при вас не окажется педераста, который сумеет оказать вам поддержку, то Вертишу с любезнейшей улыбкой вышвырнет вас вон с помощью своей банды. Какие основные темы вы подготовили для своего симпозиума?
– Пока следующие: литератроника и убеждение, литератроника и культура, литератроника и оборона, литератроника и деколонизация.
– Хорошо, добавьте еще: литератроника и религия. Для этой секции я вам дам первоклассного человека, одного американского каноника. Он представил планы автоматической исповедальни. Грехи указаны на диске, вы опускаете полдоллара в щель и получаете талон с отпущением грехов, который в ризнице обменяют вам на столько-то свечей, на столько-то отпечатанных типографским способом молитв - словом, на все что требуется. Очень ловко! А о педагогике вы не подумали? Вам необходима секция "Литератроника и педагогика". Кромлек мне рассказывал об одном потрясающем типе, который как раз этим занимается. Какой-то профессор. Его фамилия... Рванье... Дранье... Вспомнил - Ланьо!
Мои противники зря времени не теряли. Я с трудом выдавил снисходительную улыбку.
– Ланьо? Какая чепуха! Он поэт. Ничего серьезного... Фермижье скользнул по мне взглядом.
– Ну что ж... Дело ваше. Только постарайтесь не восстановить против себя Кромлека. В прошлом году я из-за него не получил ордена Почетного легиона. А ведь я платил не скупясь.
– Надеюсь в скором времени снискать расположение Кромлека.
Не слишком раскрывая свои карты, я в основных чертах изложил Фермижье "Операцию Нарцисс". Он слушал меня с необычным вниманием.