Маркус
Шрифт:
Сейчас и не вспомнить те дни, когда она блистала подобно утренней заре. Ныне её отражение в зеркале являло собой печальное зрелище увядающей красоты — некогда безупречные черты лица искажены измождением, а в выцветших глазах читалась глубокая печаль. Её царственная осанка поникла под тяжестью жизненных проблем, и мелодичный голос теперь звучал слабо и надломлено, словно последний вздох умирающего.
Когда она зашла проверить мать, та уже спала в кресле, уронив голову на грудь. Амина тяжело взгромоздила на себя щуплое тело и отнесла в постель.
— Прости, — прошептала,
Выключила свет и вышла, тихо притворив дверь. В коридоре прислонилась к стене, пытаясь сдержать слезы. Но времени на то чтобы от души нареветься, у неё не было. Надо искупать Ванечку, уложить его, приготовить завтрак на всех троих, погладить вещи, перемыть посуду.
В половине первого ночи раздался деликатный стук в дверь. Амина отложила нож, которым нарезала бутерброды для утреннего чаепития и на цыпочках добралась до прихожей.
На пороге стоял Гена.
— Привет. Пустишь? Или обратно катиться ко всем чертям? — он широко улыбнулся, и в темных глазах мелькнули задорные бесята.
Амина безмолвно посторонилась, приглашая мужчину войти.
С последней их встречи минуло почти два месяца. И сейчас очень не хотелось вспоминать, какие именно слова она кричала ему в спину, когда практически силком вытолкала из квартиры.
Гена замер на вышарканном резиновом коврике, притянул дверь, повернул рычажок замка. Разулся. Амина, прислонившись спиной к стене, наблюдала за его действиями. Уклонилась от поцелуя в губы.
— Всё ещё злишься? — тающим шёпотом вопросил Самойленко, потираясь носом о её ухо. Его наглая рука обвилась вокруг талии, спустилась к бедру, сминая тонкую ткань застиранного домашнего халата, и раскрытой пятерней впилась в ягодицу. — С ума схожу, когда ты молчишь и так смотришь, будто кожу с меня содрать хочешь.
Второй ладонью он смял грудь и навалился всем телом, вынуждая прижиматься.
Амина оттолкнула его, но взяла за руку и повела в ванную. Оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы в случае чего услышать маму или Ванечку, она развязала атласный поясок, распахнула халат и одним прыжком забралась на стиральную машину. Широко расставила ноги, призывая в их объятия Гену, откинулась на руки и запрокинула голову, чувствуя его ласки по всему телу.
Это был второй раз, когда она позволила этому мужчине откровенно прикасаться к себе. Прочие его попытки склонить её к близости заканчивались тем, что она позволяла ему брать её сзади, но только при условии, что свои жадные руки, губы, язык и зубы он будет держать в узде.
Впервые она поддалась его чарам полгода назад, когда он приехал с очередным визитом вежливости и свежим конвертом денег. Если бы не его финансовая помощь, они с Ванюшкой давно околели бы с голоду. Пенсии мамы и её более чем скромной зарплаты младшего воспитателя в детском саду едва хватало на еду и лекарства. Коммунальные платежи и взносы по ипотеке находились за гранью её возможностей, как и покупка одежды для быстро растущего ребёнка. А что уж говорить о покупке игрушек и сладостей — без Гены её любимый мальчик
— Посмотри на меня, — велел Гена, обрывая дорожку чувственных поцелуев от тонкой шеи до впалого живота.
Амина перевела взгляд с потолка на лицо любовника.
— Перестань изводить себя, — он ласково погладил выступающие под бледной кожей рёбра, затем так же провел по острым тазовым косточкам. — Ты ни в чём не виновата и никому не приносишь боли. Он уже год как ничего не чувствует. Прекрати его и свои мучения.
— Ты будешь трахать меня или нет? — агрессивно прошипела она, ощущая, как злые слёзы застят глаза.
— Думаешь, я только этого хочу? — Гена запахнул халат, стянул ворот под самым горлом и прижался своим лбом к её.
— Я вообще о тебе не думаю, — солгала она, обороняясь всеми доступными средствами.
— Я знаю, — миролюбиво проговорил он, обнимая хрупкие плечи. — Зато я думаю о тебе. Потому и предложил…
— Заткнись, — оборвала его Амина. — Я помню, что ты предложил.
В их прошлую встречу он выдумал отключить Илью от аппаратов жизнеобеспечения, размахивал буклетами частного пансионата, куда намеревался поместить маму, и обещал, что выплатит все долги по ипотеке. Якобы безвозмездно, по доброте душевной.
Больше всего её разъярило то, что втайне от окружающих она мечтала о чём-то подобном. Разом решить все проблемы, словно точным ударом ножа — хрясь, и отсечь всё ненужное. Вот только этим ненужным были два самых родных человека: мама и муж. Какими глазами она будет смотреться в зеркало, если допустит это?
Не желая и дальше вариться в собственном соку, она спустилась на пол, встала перед мужчиной на колени и положила руки на пряжку ремня.
— Хочешь мои губы на своём члене? — без всякого кокетства спросила она. Строго и деловито.
Гена вобрал в кулак неаккуратный пучок у неё на затылке и ткнулся бедрами ей в лицо.
— Сучка, — процедил он сквозь зубы, — конечно, хочу.
Больше не было щемящей душу нежности, чувственных ласк или добрых словечек, которые заставляли сердце обливаться кровью. Лишь его дикий голод и её мастерство. Он пользовался ей, толкался в горло с ошеломляющей силой, хрипел от удовольствия и глухо рычал в потолок, пока по её щекам катились слёзы и грудь жгло от недостатка воздуха.
Она прекрасно понимала, что делает. Наказывает себя за связь с ним, за ту зависимость, которая развилась под гнётом обстоятельств. За мимолётно вспыхнувшее влечение.
В их первый раз всё было иначе. Она получила истинное наслаждение, отдавалась ему с такой охотой и самозабвением, что наутро возненавидела себя. С тех пор она никогда не позволяла себе испытывать удовлетворение с ним. Только после, когда оставалась одна, и тело всё ещё помнило его ласки, а между ног приятно саднило от его натиска.
Но сегодня проверенная схема дала сбой. Гена высвободился из захвата её губ ещё до того, как достиг экстаза, поднял с колен и крепко обнял.
— Какая же ты дура, Мина, — зло заключил он, собирая её слёзы губами. — Просто дурища.