Маршал 2
Шрифт:
— А если не найдем?
— Тогда с ним произойдет несчастный случай. Совершенно нейтральный. Водки там перепьет и умрет от алкогольного отравления. Он ведь наверняка балуется? — берия внимательно выслушав Сталина, и кивнул.
— Балуется.
Спустя полтора часа, там же.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — Тухачевский вошел в кабинет, слегка прихрамывая и придерживая подвязанную руку.
— Здравствуйте, товарищ Тухачевский. Присаживайтесь. Как ваше здоровье?
— Уже лучше, спасибо, — кивнул маршал, садясь на указанный ему стул подле стола Вождя.
Наступила небольшая пауза. Секунд на двадцать. После которой Сталин произнес, кивая на папку, лежавшую на краю стола:
— Вам, вероятно, это будет
— Это касается Монголии? — слегка озабоченно переспросил Михаил Николаевич. — Мне говорили, что справились там наши ребята очень хорошо.
— Не только. Ознакомьтесь. Там не так много.
Тухачевский кивнул в знак согласия, взял в руки папку, открыл ее и принялся читать. На его лице не дрогнул ни один мускул. Вообще. Он читал так, словно перед ним был какой-то нейтральный журнал, повествующий, о рыбалке на Амуре и том, какие снасти, где там применять, когда и для какой рыбы.
Изучение содержимого папки затянулось на полчаса, в течение которых Сталин очень внимательно следил за лицом Тухачевского, сравнивая его с Ягодой, который поплыл уже после первого листа. Закончив, Михаил Николаевич спокойно сложил листы. Закрыл папку. Положил ее на стол и, повернувшись, прямо посмотрев в глаза Сталина, спросил:
— Так Нину значит, не англичане убили?
От такой реакции маршала Иосиф Виссарионович слегка опешил.
— А вас не волнует содержимое папки?
— Если вы, имея такой увлекательный документ, похожий на сухую выжимку из обширного досье, пригласили меня к себе для беседы, а не передали в разработку НКВД, то не волнует. — Тухачевский сделал небольшую паузу. — Света – это тоже часть плана?
— Нет, — ответил, уже успокоившись, Сталин. — Случайность. Она очень хорошо влияет на моего Василия и мне бы хотелось это влияние сохранить. Но ведь она не ваша дочь, верно?
— Отчасти.
— Вот даже как… — снова удивился Хозяин. — Может быть, вы мне поведаете о том, кто вы такой?
— Я бы с радостью, но… хм… я и сам этого не знаю.
— То есть, как это? Не помните?
— Да нет. Я все прекрасно помню. Но кто я такой – не понимаю.
— То есть?
— Товарищ Сталин, — улыбнулся Михаил Николаевич, — какой сейчас год?
— Одна тысяча девятьсот тридцать девятый, — медленно произнес Иосиф Виссарионович.
— Вот. А умер я в одна тысяча девятьсот девяносто третьем.
— Умерли? — невозмутимость на лице Вождя откровенно боролась с шоком.
— Именно так. Точнее я думал, что умираю… почувствовал, как у меня остановилось сердце, да и вообще. Сложно пересказать эти ощущения. Поверьте, они малоприятны.
— Не понимаю… — покачал головой Сталин.
— И я не понимаю. Так как следующим, что я помню стала квартира в Доме на набережной, увиденная этими глазами, — маршал показал пальцами на свое лицо. — Ну а дальше вы знаете. Потеря сознания. Тяжелая и необъяснимая болезнь.
— Бред какой-то.
— Еще какой, — произнес Тухачевский, и они на пару минут замолчали. Сталину нужно было это переварить. Шок. Но, к слову сказать, он нашел хороший способ – взял папку, которую маршал положил на старое место, и стал перечитывать выжимку. Одна тысяча девятьсот девяносто третий год. Это оказалось тем звеном, которое стремительным ураганом стало собирать все элементы мозаики в единое целое. Пусть фантастичное, но целое.
— Кем вы были там? — продолжая листать досье, спросил Сталин.
— Маршалом. Доживал свои последние дни на даче после развала Союза.
— Что?
— Осенью девяносто первого в СССР произошел государственный переворот, который привел к тому, что в декабре того же года Советский Союз был распущен, а в его осколках установился капитализм и прочие сопутствующие вещи. В девяносто третьем часть товарищей попыталась СССР реставрировать, но они оказались слишком слабыми для подобного. Да и решительности им явно не хватало. В таких делах без силы и напора не обойтись. Требовалось проливать кровь, что для людей, воспитанных на излишне гуманистических ценностях, да еще трусоватых, было просто невозможно. Кишка у них оказалась тонка, отстоять то дело, которое считали правым. И у меня в том числе. Ведь я был на военной службе в момент переворота, но не решился на какие-либо активные действия. Испугался, что начнется гражданская война, будут умирать люди. Крови испугался, которая могла бы лечь на мои руки. Воин… хренов.
— А из-за
— Это очень долгая история, товарищ Сталин. И я, к сожалению, могу осветить ее только как свое мнение, которое далеко от объективности. Да и началось все еще до предстоящей войны, хотя, конечно, это я только тут осознал.
— Думаю, время у нас есть, — с напором произнес Хозяин.
— Дело началось в далеком семнадцатом году… — начал с самого начала излагать свое мнение маршал. Безжалостным скальпелем идущий по вывихам истории и идеологии. Сталин слушал молча и не перебивал. Лишь желваки иногда перекатывались… — а потом случилось то, что должно было случиться – государственный переворот. И, насколько я понимаю, необратимый и неизбежный. Да, капитализм – это зло, но люди устали жить одной надеждой на сказку и красивыми статистическими выкладками.
— То есть, вы считаете, что коммунизм обречен? — с холодной злостью спросил Сталин.
— Если верить работам конца двадцатого века, то сама по себе идея коммунизма есть следующая стадия развития мыслей социалистов-утопистов начала девятнадцатого века. Коммунизм не обречен, он попросту невозможен, так как утопия, к которой мы столько лет стремились, положив на алтарь десятки миллионов жизней, семьдесят лет и колоссальное, просто чудовищное количество ресурсов. Самым большим шоком для меня в той жизни стало то, что уровень жизни среднего советского человека в девяностом году двадцатого века вполне находился на том же уровне, в сравнении с общемировым, что и в девяностом году девятнадцатого века. То есть, получилось, что несмотря на создание достаточно мощной армии и прочее, прочее, прочее, мы так никого обогнать и не смогли. Вообще. И одной из причин этому стало то, что доминирующая идеология себя не оправдала… Сложно построить дом, заведомо невозможный. Например, с крышей, но без стен. Ведь идея светлого будущего это, грубо говоря, концепция христианского рая, переложенная на более современный лад. Вы думаете рай можно построить на земле? Это ведь сказка. Идеал. Мираж. А мы строили. И я в том числе. Но сказку нельзя построить… В конечном итоге людям это надоело.
— Людям? Не заговорщикам? — уже более спокойно отреагировал Сталин.
— В том то и дело, что заговорщикам ничего бы не светило, если бы народ был не готов к таким преобразованиям. Ситуация получилась строго по ленинской формуле: люди уже не хотели жить по-старому, а верхи не могли по-новому. Народ хотел, грубо говоря, джинсов и колбасы. Он устал жить по-простому, хотелось кушать вкуснее, спать мягче, ну и ярких красок побольше. Вот и вышло, что капитализм оказался единственным выходом в той ситуации. И все развалилось как карточный домик. Не успело руководство Союза вовремя осознать необходимость и характер перемен без столь радикальной смены режима. Не поняло, что нужно было уходить от крайностей к более умеренной форме. К центризму. Расширять и упорядочивать частный сектор в экономике, сооружая из него своего рода расширительный бачок, дабы народ мог, при желании самовыражаться. Да и в ряде задач частный бизнес предпочтительнее, в том числе и малый. Вводить и укреплять частную собственность, без которой многим плохо спалось. Не потому, что она им была нужна, а потому что хотелось. Не перевоспитать человека. Хочется ему. Вот хоть убей, а все равно хочется. И так далее. Грубо говоря – удалять от любых радикальных воззрений, стремясь к сбалансированным взглядам, как в экономике, так и в идеологии и внутренней политике. Но нет. Все пошло наоборот. Сначала в шестидесятых попытались за пару пятилеток построить коммунизм, что, как вы понимаете, абсурд. А потом, в восемьдесят пятом таки догадались о том, что натворили и всю страну уже лихорадит. Но что и как делать осознать не смогли – сказался невысокий уровень образования в среднем по руководству. Кухарка без образования толком государством править не может. Как Владимир Ильич и говорил. В итоге, довольно топорно и неумело попытались внедрить отдельные элементы капитализма, но это только все усугубило. Вот и получались. Разорвало Союз в девяносто первом на 15 государств. И это еще хорошо, что так. Могло и сильнее. Причем по окраинам бывшего Союза ярко и стремительно разгорелся застарелый национализм далеко не в самых эстетичных формах, и началась ударная деградация. Сработала старая бомба, заложенная под фундамент империи еще в семнадцатом. В общем… если грубо, то мы сами себе оказались врагами. Хуже внешних.