Матёрый
Шрифт:
– Вы можете научиться ходить пешком прямо здесь. А можете заняться этим в реанимационном отделении. Конечно, не раньше, чем вас отсоединят от всяких капельниц и питательных трубочек.
– Послушай, мужик, – попытался урезонить его второй парень, – чего ты на нас вызверился? Мы ж с тобой вроде как не пересекались. – Его дикция была затруднена повреждённой челюстью. Казалось, он угрожающе выдвигает её вперёд, и это совершенно не соответствовало затравленному выражению его глаз.
– Грядки не надо было вытаптывать, – сказал ему Громов.
– Какие грядки,
– Клубничные.
Громов отлично знал, что охранники не побегут жаловаться начальству. Их засмеют. Какой» то дачник взял и настучал по голове обоим за вытоптанные грядки. Признайся парни в этом, братва их уважать перестанет. Это в лучшем случае. Нет, они лучше отсидятся где-нибудь, а потом расскажут своим байки.
Про ментовские облавы, про тёрки с разборками и наезды с переездами. Придумают что-нибудь. Котелки у обоих худо-бедно варят, судя по тому, что они даже не пытались возобновить схватку.
– Не трогали мы твою клубнику, – проворчал охранник с травмированным лбом.
– Некогда мне тут с вами препираться, – заявил Громов, холодно глядя на парней. – У вас ровно…
Он отреагировал на изменившееся выражение их лиц мгновенно, но все-таки чуточку позже, чем следовало бы. Ночной воздух за его спиной был вспорот шуршащим звуком, и, отпрянув, Громов успел уберечь от сокрушительного удара затылок, но не правое плечо.
Ш-шух! Мимо пронёсся тёмный силуэт с вытянутой вперёд ногой. Скорее всего он прятался где-нибудь в кустах, куда его загнала большая нужда. Но покатившийся по земле Громов знал точно одно: он допустил непростительную беспечность, не выяснив точное количество охранников. И теперь его застал врасплох самый опасный боец из всей троицы, пружинистый, прыгучий, жилистый, явно владеющий десятком убийственных приёмов.
Пока нападавший по-кошачьи изворачивался в воздухе, парень с повреждённой головой подхватил с земли булыжник и метнул его в лежащего на спине Громова. Он встретил камень подошвами сведённых вместе ног, но это дало прыгуну возможность перегруппироваться и возобновить атаку.
Второй удар пришёлся в левую половину груди Громова, ненадолго парализовав работу сердца. Он умудрился подсечь ноги нападающего, но тот, кувыркнувшись, моментально принял боевую стойку, а на Громова обрушился уже не булыжник, а целый обломок бетонной плиты с торчащими во все стороны прутьями. Как Громов успел откатиться в сторону – одному богу известно. Но он оказался обращённым к противникам незащищённой спиной, и прыгун не замедлил этим воспользоваться.
– А-а-а! – заорал он во весь голос, вероятно, стремясь ошеломить жертву.
И…
Дивясь тому обстоятельству, что вслед за этим ничего не последовало, Громов вскочил на ноги и развернулся на сто восемьдесят градусов. Прыгучий боец стоял вовсе даже не в стойке, а на коленях, да и эту позу сохранял с трудом. За его спиной возвышался Ванька с плотницким топориком наперевес.
– Я его обушком, – сообщил он с извиняющейся интонацией. – Не повернулась рука иначе.
– Это хорошо, что не повернулась, – успокоил
– Помните, на чем мы остановились? Вам даётся ровно десять минут, чтобы убраться отсюда. Время пошло.
Прыгун послушно кивнул и, попытавшись встать, упал лицом вниз. Соратники кое-как подняли его на ноги и двинулись всей живописной группой прочь.
– Осталось восемь с половиной минут, – сухо сообщил Громов – А вы ещё должны успеть отомкнуть ворота, снять створки с петель и бросить их в ставок – Мы что, нанимались? – неуверенно возразил кто-то.
– Ровно восемь минут… Семь минут пятьдесят шесть секунд…
В отпущенное им время парни не уложились, хотя их подгонял Рокки, бесцеремонно покинувший свой сторожевой пост. Но Громов не стал их наказывать, пусть возятся. Хоть какая-то польза будет от них в этом мире.
Положив тяжёлую башку на вытянутые лапы, Рокки делал вид, что спит, а на самом деле незаметно следил за новым хозяином, приоткрывая то левый глаз, то правый. Пёс боялся, что Громов исчезнет, растворится в темноте. Черкнёт темноту огоньком своей сигареты в последний раз и – сгинет.
Уже перевалило за полночь, а они чего-то ждали, расположившись на берегу маленькой компанией:
Громов, Ванька и гордый оказанным доверием Рокки.
На весь посёлок только в одном далёком окне горел свет, и пёс догадывался, почему. Остальные люди погасили свет, опасаясь привлечь к себе внимание неведомых существ, рыскавших во мраке. Рокки твёрдо знал, что эти твари бродят где-то поблизости, хотя ни разу не натыкался на них. Поэтому звезды казались ему их зрачками, хищно сверкавшими в темноте.
Когда Громов и его спутник встали, Рокки моментально перестал изображать дрёму и тоже вскочил на ноги. Следуя за мужчинами, как на поводке, он даже моргать старался пореже, чтобы не выпустить из виду смутно синеющую впереди рубаху своего господина.
Некоторое время они толклись возле джипа, принадлежавшего Мамотину, воспоминания о котором почти изгладились из сознания пса. Мужчины вязали петли на стальном тросе, расстеленном на траве.
Одним концом они прикрепили ею к заду джипа, завели вокруг столба и полезли с тросом в тёплую воду, заставив всех окрестных лягушек заикаться от страха.
Рокки тоже не удержался от сдавленного поскуливания, когда обнаружил, что ставок – вовсе не ставок, а ещё одно небо, перевёрнутое. В нем плавала луна, рассыпавшаяся на осколки, и мерцали искрами тонувшие звезды.
Возвратившийся на берег хозяин был мокрым, слегка продрогшим и почему-то весёлым. Мимоходом склонившись над Рокки, он коснулся рукой его гладкой шерсти и забрался в джип. Пёс вытянулся в одну тревожную линию – от вытянутого носа до кончика хвоста.
– Не волнуйся, – сказал ему Громов. – Никуда я не денусь. Некуда мне деваться, вот в чем дело. Понимаешь?