Мстиславцев посох
Шрифт:
— А, это ты?
– облегченно откликнулся тот, кого назвали Тадеушем.- Ну, веди, Амелька. Не то в этих улочках и нечистый ногу сломит.
– Сговорились?
– шепотом спросил Амелька. Тадеуш Хадыка не ответил; что-то бормотал про себя, спрятав голый подбородок в жесткий ворот армяка,- ветер был с морозом.
ПЕТРОК УЗНАЕТ НЕДОБРОЕ
Степка по уговору с дойлидом Васплем повел отдавать брата к Ивашке Лычу в обучение, и потому ныне Петро-ку был вручен шнур с узлами и топор.
— Мерять будем,- сказал дойлид Василь.-
У восточной башенки дойлид остановился, развернул свиток, поглядел, нахмурясь. И Петрок поглядел, подивился - весь храм на бумаге виден: где основание - там черта и где какое членение - тоже черта, а шеи и главы на них - все три видны, готовые, хотя еще и не завершены в самом деле. Петрок о том сказал дойлиду Василю:
— Пошто намалеваны тут, коли не завершены еще?
— Для того и намалевапы,- дойлид усмехнулся ласково,- чтоб ведали камнедельцы, как вершить. Смекаешь?
— Во-она,- сказал Петрок.- А как же плотники избу ставят без малеваного? Без малеваного, а добра.
— Они, плотники, свою избу, пока ставят, в уме держат - от первого венца до конька на кровле. А храм весь в уме удержишь ли? Нут-ка?
Петрок оглядел весь храм с тремя башенками в основании, с высоким кубом, изрезанным закомарами, с шишковатыми кокошниками, припомнил, что деется внутри храма да в середке стены, согласно кивнул - такое в уме зараз не удержать.
— То-то и оно,- продолжал дойлид.- Я вот мерял тут однажды, а ныне вновь надобно. Что забыто, что по-иному надобно, чем раней мыслилось. А есть в других градах и поболей нашего. Там одному дойлиду и не управиться. Два, а то три работают. Ну, бей, хлопче, сюда кол, да мерять почнем.
Дойлид топнул сапогом у самого основания башенки. Петрок поставил на указанное место кол, заторопился топором.
— Привязывай теперь бечеву да отступи от вежи три мерных сажени да сажень без четверти.
Петрок, разматывая шнур, стал пятиться от башенки, считая узелки. Который узел побольше,- сажень, совсем малый - четверть. Дойлид прищурил глаз.
— Отступи к правой руке на пядь. Еще чуть... Бей. Снова ударил Петрок топором, и кол, с хрустом проломив уже изрядно толстую корку мерзлоты, вонзился в древний курган.
Без рукавиц стыли руки. Петрок шмыгнул носом.
— Ты треух бы надевал,- посоветовал дойлид.- Меня вот в теплом кафтане на подмостях ныне до костей пробрало.
Петрок поглядел вверх. Камнедельцы на подмостях стояли кто в толстых армяках, а кто и в тулупчиках: лица у всех от холода - земля землей. Вот уж неделю, как небо все больше хмурилось, тучи тяжелели, темнели, и по утрам долго не пропадал за Вихрой на лугах мертвенный блеск инея. Работы замедлились. Добрую половину людей дойлид Василь распорядился свести вниз. Незавершенные места, в том числе и возведенные наполовину два барабана меньших, до будущей весны закрывали рядном, крепко, чтоб не сорвало ветрами, обвязывали веревками. Камнедельцы завидовали Харитоновой артели - та работала притвор. Внизу теплей. Дойлид Василь хотел, чтоб начинали также и свиточную келью, задуманную им с дозволу попа Евтихия у восточной башенки. Однако Харитон не согласился.
— Фундовать надо весною, чтоб крепко
Однако место под свиточную келью дойлид решил разметить. Вечор наказал Амельке прислать землекопов яму для подклета рыть, однако те не пришли. Да и Амелька с утра еще не объявлялся. Дойлид Василь хмурился.
— Веселей хлопчик!
– подгонял он Петрока.- Да кол по углу крепче вбей, не то кто ногой заденет - вывернет.
Снова дойлид заглядывал в свиток, меряли. Меряя, помогая Петроку забивать колья, дойлид веселел.
— Свиточную келью поставим просторно, по-палатному,- щурился он.- В ней же книги всякие соберем да писаницы древние мудрые. Станем по ним таких вот наподобие тебя огольцов уму-разуму наставлять, как затеяно то у немцев. Уж о том с братством договорено.
— А скажи, дядька Василь,- сказал Петрок.- Как это кажин храм так поставлен, что по-иному, кажись, и нельга,- пи шири ему прибавить, ни выси дать? А вот же Ильин храм высок да крепок, будто рыцарь в воинской справе, а той же Тупичевской обители храм - что тебе купчиха на сносях. А оба все едино добра глядятся.
Дойлид Василь развернул грудь, засмеялся.
— О, ту мудрость разгадывают многие дойлиды и геометры. Сам я распытывал об этом ученых мужей Венеции и в Праге. А всяк о том свое толкует. На Руси же издавна правило в уме держат мурали да плотники - руби высотою, как мера и красота скажут. Так вот. А нет в тебе этого чутья - как ни мудри, ни меряй, а и божий храм курятником поставишь.
— Сам же небось во сколько меряешь-то,- недоверчиво сказал Петрок.
— Без меры, брате, нельзя. Только к ней непременно чутье на красоту надобно. Вот я, скажем, мерил, какой быть этой церкови? Прикидывал и так, и сяк. И за Вихру хаживал, оттуда на гору глядел, и со стороны торговой площади. А выходило у меня, что б краше,- сначала положить вдоль три сажени без четверти и шири затем три мерные сажени дать. А уж потом и высота до барабана из того определилась, и барабан главный, и крест наверху,- высота и размах. О, то, брате, хитрость велика есть! Вот пойдут зимние деньки, растолкую тебе кой-что.
Перед полуднем к дойлиду пришел Харитон.
— Работать стало нечем, Василь-батюхна,- сказал мастер со злостью.- Ту плинфу да камень, что с вечера наготовили, все дочиста уложили, а болей не несут. Вот и на подмостях, подивись, мурали кукуют.
— Что ж мужики Апанасовы?
– дойлид махнул Петроку, чтоб собирал снасть.
— Не видать никого,- Харитон пожал широченными плечами.
— И землекопов вот нету. На, держи,- подал дойлид Петроку свиток.- Никак, мудрит что-то купец Апанас?
Все вместе пошли к пологому западному склону горы, где устроена была дорога. По склону, будто сонные, двигались мужики, подряженные поднимать к храму камень.
— Остатние-то где?
– спросил дойлид Василь у приземистого и по-татарски плосколикого мужика, который, отдуваясь, едва тащил литовский кирпич.
— А в хате полегли,- мотнул мужик бородой, положил к ногам свою ношу и, ни слова больше не говоря, как не допытывались у него, почему это остальные полегли в избе, стал со странною неприязнью, исподлобья глядеть воспаленными слезящимися глазами на дойлида Басили.