Мстиславцев посох
Шрифт:
Степка склонился к уху артельщика, полушепотом, так, что Петрок едва и слова улавливал:
— Сказывают, советчик у ляха объявился. Из Вильни прислан. Из монахов, ордена какого-то католицкого. Монастырь ставить у нас сбирается.
— Монасты-ырь?
— Злостен на русинов, что пес цепной. Из городского замка и прислугу, которая православной веры, всю чисто повыгонял. А которые Риму поклонились.
— То як жа?
– спросил артельщик.
— Католицкую веру приняли.
— Отказались, стало быть,
Не успел Петрок дослушать, Филька примчался, потащил за полу.
— Тебя дядька Василь требует.
Дойлид уж и сам вышел из храма, поманил Петрока к себе. За лето дядька Василь подсох, построжал, на висках частая проседь выступила.
— Отнеси лист в слободу ценинникам,- сказал он Петроку.- Да увидишь Ивашку Лыча, передай от меня словесно - с голосниками поспешал бы. За поспех, скажи, надбавлю, в обиде не останется. Кажин день дорог.
— А как начпоспеем да запрет будет от ляха?
– спросил Петрок.
Дойлид поглядел на хлопца оторопело. Потом подмигнул.
— Змитер хитер, да и Савка не дурень. Потому и поспешаем. До лета будущего нам опасаться нечего: подношение-то ясновельможному еще руки вяжет. А там возведем скоренько все главы со крестами и престол да и призовем архимандрита, чтоб освятил. Освященный же храм он, сатана, закрыть не посмеет. Давно ли гулял тут Ми-хайла Глинский. Небось надолго та гульба запомнится ляхам. Ну, ступай-ка, брате.
С Петроком побежал и Филька.
В гончарной слободе дыму не меньше, чем возле кузниц. Редко за которой избой нет гончарного горна. Филька с Петроком рты рукавами закрыли - в глотке-то с непривычки першит, аж слезу из глаз вышибает.
Слободские ребята сразу приметили чужаков, поглядывают с враждою. Красноглазый мальчишка, рожица вся в копоти, заулюлюкал, побежал следом, путаясь в длинной до пят посконной рубахе.
— Гляди, замковые!
Набежали еще ребята, разглядывают, задирают.
— Рты себе позатыкали, сердешные.
— Ишь, ляхи.
Меньшие принялись комьями земляными кидать. Особенно красноглазый наседал. Хоть не больно, а обидно. Так и чесались у Петрока руки дать красноглазому затрещину. Но поди тронь, гончаровские только того и ждут.
И не миновать бы Петроку с Филькой трепки, не выйди на улицу сухой, как кощей, гончар с подвязанными ремешком волосами.
— Кыш, бесенята!
Оглядел Петрока с Филькой красными, как у того мальчонки, слезящимися глазами, покашлял в кулак.
— Вы откуль, кто такие?
— Нам бы Ивашку Лыча,- отвечал Петрок.- Лист до него несем от дойлида Василя.
— Который храм ставит на Дивье?
– гончар еще покашлял.
Не дождавшись ответа, крикнул:
— Данька! Покажь им хату Ивашки
От ватаги гончаровских ребят отделился один, белоголовый, ростом чуть выше Петрока.
— Пошли!
– шмыгнул он носом.
Не оглядываясь, он медленно пошел по улочке. Гончар недовольно поглядел хлопцу вслед.
— Ступайте за ним, он покажет.
Ивашку Лыча отыскали возле горнов. Тут крепко пахло жженой глиной, тошно-сладким чадом от древесного угля. В двух низких горнах огонь пылал - не подступиться. Третий горн остывал. Мастер Ивашка, коренастый, с коротким и широким носом, наблюдал, как помощники - два дюжих хлопца, ноздри у обоих в копоти,- скалывали глиняную замазку, потрошили горн.
— Ты, Аверьян, не шибко махал бы!
– покрикивал Ивашка Лыч.- Лопаткой ему подсоби, разом берите! Во недотепа!
Мастер взял у Петрока лист, развернул, принялся разглядывать буквицы.
— Книгочей с меня никудышный,- сказал, наконец, в смущении.- А повинен сын с углем приехать, той у меня чтец, целу зиму у дьячка обучали. А ты на словах, малый, передал бы, что от нас Василю Анисимовичу требуется. Ай не угодили?
Петрок сказал, что было ему велено. Мастер поскреб закопченным пальцем бороду.
— Изразцы дадим и раней срока,- промолвил он.- Ужо я два горна у Пронки, суседа, занял. Да ребята мои стараются. А с голосниками-трубами дело хуже, работа тонкая. Ну да хай Василь Анисимович не печалится, зробим все, как надобно.
Ивашка Лыч подошел к горну, прикрывая лицо широкой ладонью, заглянул внутрь. И Петрок с Филькой туда же. От жара у них дух заняло. Отпрянули дружно. Однако увидели, что хотели: лежали там рядами обожженные добела изразцы. А отдельно, каждая сама по себе - игрушки глиняные: зверушки чудные, петушки, коники, кикиморы.
— Пусть поостынут, а мы покуль на завалинке посидим, потолкуем да квасу похлебаем,- лицо у Ивашки красное от жара, довольное.
Шли мимо навесов, корьем крытых. Под ними на широких досках сплошь изразцы, от которых еще пахло сырой глиной. А на которых досках уж совсем высохли. Ивашка Лыч щупал изразцы, говорил подмастерьям:
— Из кривого навеса да вот эти время в горн закладывать, совсем поспели. А те поглубей задвиньте - не попортило бы солнышко, ужо теперя по краю гладит, а в полдень и все достанет.
— Дядька Иван,- Филька тронул мастера за полу кафтана.- Откуль узор на изразцах?
— Куры день по глине потопчутся, во и узор,- слукавил Ивашка Лыч.
— Скажете,- усмехнулся Филька.
— И дети малые допомогают, дрючками глину стебают,- посмеивался мастер, приглядываясь к Фильке.
Аверьян-подмастерье ткнул желтым пальцем в сторону низкой повети о трех стенах, плетенных из лозы и обшлепанных глиной, смешанной с коровьими лепешками.