Мстиславцев посох

Ялугин Эрнест Васильевич

Вот когда зашумели люди! И как ни отгонял, ни увещевал Амелька, полезли на подмости - тесины трещали и гнулись, грозя вот-вот обломиться, рухнуть с многосаженной выси. Слышалось восхищенное:

— Ну штукарь!

— Узор-то плинфою он выложил уж от себя - того в условии не стояло,- переговаривались мурали.

А уж к горе везли бочонки с хмельной брагою - на последние, однако щедро угощал камнедельцев цеховых новый мастер. И Петрок с Филькой из ставца пригубили, хотя и грозился дядька Василь отодрать нещадно.

К дойлиду подошел Амелька. Он

один не веселился, не причастился угощением Кузьмы.

— Тебя, Василь Анисимович, человек из замка городского видеть желает,- сказал он негромко.

Дойлид Василь насторожился.
– Что надобно ему, не ведаешь?

— Тот человек духовного звания, из монахов католицких. А пошто видеть желает, того не сказал. Да откос-нись, нечистый дух!
– Амелька с досадой оттолкнул деревянный ставец, который совал ему, обливая себе пальцы и грудь пенной брагой, захмелевший мураль.

— Так когда тебя завтра ждать прикажешь?
– спросил у дойлида Амелька.

— Утром тут буду,- буркнул дойлид Василь. Петрок видел, что настроение у дядьки омрачено,

И вновь захотелось сказать, чтоб не подпускал к себе Амельку, был бы с ним настороже.

ФРЯЖСКИЙ ПОДАРОК

На Спасов день, поутру, закропило дождиком. А к вечеру и полило. Только ребра и успели на барабан поставить. Кровельщик Матейка, шустрый, как мышь, третьего дня полез было на главу храма, да обшатнулся. Ладно, на подмости упал, плечо крепко повредил, однако жив остался. А вот мужики монастырские телегу с камнем белым тащили на гору, да не устояли на ногах от скользоты - насмерть задавило телегой. Главу, чтоб воды внутрь не нахлестало, обтянули рядном - издалека подобно на великана, повязанного с похмелья тряпицею.

Работали только внутри. От Ивашки Лыча голосники были привезены, их теперь камне дельцы вмуровывали, для того были в стене оставлены заранее глубокие отверстия. Петрок и Филька помогали Калине штукатурить алтарь. Левая сторона была уж готова, и Лука по влажной еще штукатурке поводил тонкой кистью - малевал фреску.

Хоть и поставлены вдоль стены подмости, а гулко в храме: кашлянет кто, либо уронят что - так и покатятся отголоски. И когда отворилась скрипучая, не смазанная еще дегтем дверь, все дружно оглянулись.

Вошли Амелька и с ним еще двое в черных одеждах.

— Ишь ты, ситом сеет, а грязи кадушки. Не была б то восень,- оживленно говорил Амелька, отряхиваясь и шаркая сапогами по разостланной в пороге охапке соломы.

Двое Амелькиных спутников, откинув мокрые башлыки, молча озирались, часто помаргивая.

— Вот, Василь-батюхна, люди, о которых я тебе говорил,- сказал Амелька, останавливаясь перед столом, за которым при свече сидел дойлид.

— Помнится, ты об одном говорил,- отвечал Василь Поклад недовольно.

Дойлид медленно поднялся, сворачивая в трубку желтый лист, который перед тем внимательно разглядывал.

Один из незнакомцев, высокий и благообразный, выступил вперед, коротко поклонился. На непокрытой голове блеснула

тонзура.

— Ты, проше пана, прозываешься Василем, сыном Анисимовым?
– обратился к дойлиду высокий монах.

— Тако имя мне господь даровал,- дойлид Василь стоял, опершись левой рукой о стол. В правой держал свиток.

— Я Сигизмунд Кондратович,- продолжал монах, не смущаясь холодным приемом.- Наряжен в место Мсти-славское построением костела ведать.

Дойлид Василь снял руку со стола, выпрямился.

— ...А таксамо и монастыря ордена святого Франциска.

От такой новости все, кто был в храме, примолкли, встревоженные. Чуяли: грядут новые испытания людям мстиславльским.

— Тебе же, пан Василь,- поляк снова поклонился,- привез я поклон от зодчего венецийского - брата Антонина.

Дойлид Василь первый раз за все это время улыбнулся, глянул на пришельца приветливо.

— Здравствует еще сей вольнодумец, любезный друг Антонин?

— И просил принять от него подарунок.

Высокий поляк повернулся к своему спутнику. Тот поспешно подал длинный, тщательно завернутый в холстину предмет и небольшую кожаную сумку с ремнем, чтоб можно было вешать ее на плечо.

Амелька по знаку дойлида Василя принес скамью, гостей усадили.

Дойлнд Василь развернул холстину, просиял. В руках его оказался новехонький мушкет с богатой чеканкой.

— Ведал чем повеселить любезный друг Антонин,- крякнул дойлид Василь, не скрывая своей радости.

— В суме же и припас к нему,- сказал поляк, с интересом разглядывая мстиславльского зодчего.

Мушкет пошел по рукам. Камнедельцы разглядывали заморское оружие, прищелкивали языками: дивную штуку прислал, такая еще разве что у княжичей сыщется.

— Просторно ставишь храм, пане Василь,- похвалил поляк.- Вижу в том руку Алевиза Нового.

— Ведом тебе сей муж?
– оживленно спросил дойлид Василь, которому пришлась по душе похвала поляка.

Дойлид Василь живо вспомпил свою беспокойную, полуголодную, но веселую юность, горячие, доходившие до спора беседы с черноволосым латинянином в его родном Милане. И тогда был Алевиз добрым мастером, однако славу добыл уже в столице русичей, в Москве.

— Знать не довелось,- отвечал поляк.- А работу его видел. Слух дошел, погиб тот Алевиз от взрыва порохового.

— Царствие небесное, великий был мастер,- опечалился дойлид Василь.- Однако от Алевиза нами малая толика взята, а более свое. Строим же без членения, дабы молящемуся высь видна была. Не пригнетал бы храм посполитого, но к небу обращал.

— Надобно ли?
– задумчиво спросил поляк.

— Так,- твердо отвечал дойлид Василь.- Посполи-тому думать недосуг - велик он или нет, ему хлеб насущный в поте лица своего добывать надобно. Вот уж когда совсем невмоготу станет, доймут до пятого ребра, ну, ин дело иное. О сю пору и коваль да хлебопашец воспомя-нут, какого они роду-племени, какого батьки дети. А уж тогда держись, басурманин! Нам же надобно людям неустанно о том твердить, дабы высоко голову несли.