Мстиславцев посох
Шрифт:
— Туды глянь.
Петрок увидел железные пластины в желобках и завитушках, воскликнул:
— На досках отбиваете!
— Смекалист,- похвалил Ивашка Лыч.
— Сам подобные доски вырезал,- похвастал польщенный Петрок.- Для набоек тканинных.
— То несколько не так робится,- возразил мастер, открывая во двор заднюю калитку.
— А полива с чего?
– допытывался Филька.
— Зеленую из травы-муравы варим. Бывает, лепех коровьих подкинем, чтоб гуще,- вновь откровенно посмеивался Ивашка Лыч.- А на финифть-поливу птуши-ный помет берем.
—
– насупился Филька.
— А не поверил, то и молодцом,- отвечал Ивашка Лыч.- Тогда скажу правду. У кожного майстра своя тайна есть, как ту поливу варить. Потому и лепшая и горшая бывают.
— Так всем бы показать ту, что других лепей! Хай бы у всех добра была,- горячо сказал Филька.
— Покуль так не выходит,- развел руками Ивашка Лыч.- Я, може, сколько годов ту поливу придумывал, ночей не досыпал, а другой кто ее задарма возьмет, палец о палец не ударив.
Двор у Ивашки Лыча обширный и весь глиной пропах. И под ногами ни былинки - одна крепко утоптанная сухая, как на току, глина. Под длинной поветью - несколько низких скамей с деревянными кругами. В каждую скамью вделан торчком у края колышек. На нем, как на ось, толстый круг поставлен. На двух таких скамьях сидели верхом ребята. Были они чуть постарше Петрока с Филькой - подмастерья. Левой рукой подмастерья подгоняли круг, а правую держали на влажном комке глины. Рядом стояли лохани с водой. В тех лоханях подмастерья ополаскивали пальцы. Один из работавших, большеголовый, с кривыми ногами, зазевался, сбил глиняный ком. Ивашка Лыч, ни слова не говоря, подошел, дал кривоногому подзатыльник. Хлопец конопатым носом едва в круг не ткнулся. Но тут же встрепенулся, шибче завертел круг.
— Не так,- остановил его Ивашка Лыч.
Мастер столкнул хлопца со скамьи, сел на его место, обмакнул в лохань кисть правой руки, быстро завертел круг. Из-под его пальцев вдруг выскользнул, легко зазмеился ободок, затем обозначились покатые плечики какой-то посудины.
— Горнец!
– уверенно определил Филька. Однако то не горшок был.
Ивашка Лыч поднялся, уступая место подмастерью.
— Не угадал малость,- сказал он.- То мы голосники робим, о которых дойлид Василь спрашивает. А во готовые лежат.
Под поветью, положенные крутыми боками друг на дружку, поленницей лежали длиннотелые голосники. Не будь они так изогнуты, их можно было бы принять за большие кувшины.
— Крикни пред ними что-либо,- предложил Петроку подмастерье Аверкий.
Петрок подошел к голосникам.
— Эгей!
– негромко сказал он.
— Гей-гей-ей-ей!
– откликнулось в голосниках протяжно и певуче.
От неожиданности Петрок даже отпрянул. И Филька тоже подошел, крикнул, ему аукнулось. Забава хлопцам пришлась по душе. Они снова покричали.
— Поет,- уважительно сказал Филька.- Вот те и глина...
— Ладно удумал с голосниками-то Василь Анисимович,- промолвил Ивашка Лыч.- Вельми дивное пение будет, о храме далеко слава пойдет.
Старшие подмастерья закивали, заулыбались.
— О надбавке же, передай, хлопчик, пусть дойлид не думает,- продолжал мастер.- Мы свое спросили,
Выправляя хлопцев обратно, дал им Ивашка Лыч по свистульке в охряной да муравленой поливе. Свистульки были недавно из горна, еще горячие, губы обжигали. Но как было удержаться, не посвистеть! Шли хлопцы веселые, в свистульки дули, аж щеки распирало и в переносицу кололо. Ребята гончаровские их не тронули - от мастера Лыча шли. Ивашку в слободе уважали и побаивались.
— Попрошу брата, чтоб в ученье к цениннику отдал,- сказал Филька, вытирая мокрую свистульку о подол рубахи.
— Дерется Лыч,- заметил Петрок.- Кривоногому видал, как затылок погладил?
— Все они дерутся,- тряхнул Филька головой.- Зато Лыч тайны ценинные многие ведает, в люди выведет. А ужо я как стараться буду! Попросились бы разом, а, Петрок?
Петрок смолчал.
КУЗЬМА ШТУКУ РАБОТАЕТ
У Петрока пошло житье разлюли-малина. Редко когда дойлид Василь с поручением пошлет, иной раз только к вечеру и хватится хлопца. Спросит со строгостью:
— Не баловал? Смотри, пороть стану, ежели что. Ох, учить бы тебя! Ну, да уж зимой почнем, ныне руки не доходят.
И снова Петрок сам по себе, с Филькою шастают по подмостям вверх - вниз. А то в подклет заберутся, все подслухи, все потайные места облазили. Теперь дня три как в ризнице у иконописца Луки грелись, вместе с мазилкой Калиною краску терли. Однако не без корысти. Для готовли красок стояли в ризнице в широких лозовых кошах куриные яйца, собранные по весям монахами па построение храма, частью же доставленные купцом Ананасом Белым. Яйца хлопцы били в краску с разбором: которое с душком, то в лохань, а посвежее - в рот себе. Сначала Луки смущались, тайком норовили глотнуть, а затем и хорониться перестали, видя, что старец и сам, ряскою принакрывшись, нет-нет да и высосет яичко. Однако за Калиной хлопцам было не угнаться - тот, запасшись ржаной краюхою, чавкал беспрестанно. Отчего к вечеру и скорбел животом.
За несколько дней такой жизни щеки у ребят заметно покруглели, так что Степка как-то сказал с подозрением:
— Чтой-то вы оба лоснитесь, будто блины на масленицу.
Петрок уж и полудновать к тетке Маланье не ходил, чем крепко тревожил горбунью.
И долго бы длилось то блаженство, ибо коши с яйцами еще привезли - для раствора, которым связывали плинфу в своде, однако Филька подвел. Вздумал попотчевать приятеля своего - плотника Федьку Курзу. На ту беду оказался вблизи Амелька-артельщик. Он-то и зашумел. Коши с яйцами от Луки забрали, отдал их Апанас Белый под замок тому ж Амельке. А дойлид Василь приказал Амельке за хлопцами приглядывать и без него, Василя, к подмостям близко не подпускать. Амелька же и рад власть свою показать. Житья не стало от него, за всякий пустяк браниться рад. Филька уж и приходить перестал на гору. И не взлюбил же Петрок Амельку!