Мстиславцев посох
Шрифт:
Однако, живя, всяк поживешь - лешего отцом назовешь. Кузьма-мураль «штуку работает», все только о том и толкуют, а хлопцам путь наверх заказан, Амелька зорок, анафема.
— Хоть бы малость поглядеть, а, Амельян Иванович?
– пошел на поклон Филька.
— Брысь, огольцы!
– пыжится Амелька.- Вот я вас лозиною...
Кинулись к дойлиду Василю - и там отказ.
— Еще свалитесь, головы свернете себе,- отвечал дойлид на слезные их просьбы.- Уж бегайте-ка понизу. И хлопот с вами, ребятушки! Каждый день на вас жалобы идут.
Уговорили Степку. Как ни
— Только чур, к шее близко не подступать!
– сказал он.
Хлопцы и такому радехоньки. Облюбовали себе место возле кокошников - и видно, а ежели что, спрятаться есть где.
За работой Кузьмы старые мурали наблюдают - не слукавил бы против условия. Барабан выкладывать - не в стену камень ставить. Особая тонкость надобна.
Покрикивает Кузьма на помощников, торопит. Старые камнедельцы переглядываются, покачивают седыми бородами - напрасно-де малый суету затеял, то мастеру не к лицу. В горячке и напортить недолго. Однако Кузьме ни полслова, ни намека. Пусть себя покажет, а спрос опосля.
Долго ходил Кузьма в подмастерьях - года два горб натирал, плинфу на подмости таская, пока доверено было ему самому лопатку взять в руки, стену выкладывать в местах, где особой тонкости да украсности не надобно - в погребах, в подклетах. А как почуял Кузьма в себе уменье, собрал торбу с харчем, одежонкой да и пропал из места Мстиславльского, как делали до него многие. А видели его затем у могилевских белокаменщикоз. Через год из Вильни родичам весть о себе передал со старцами-лирниками. А сказывают, что и в немецкие земли попал. Теперь, набравшись ума-разума, должен был Кузьма, возвратившись, испытание мастерское пройти - «штуку» сработать, как принято было то и в иных цехах, не только у камнедельцев.
Засмотревшись на Кузьму, Филька поскользнулся на кровле, пребольно стукнувшись коленками. В другой раз, может, и охнул бы, а тут смолчал, только поморщился да губу закусил. Прямо перед кокошником, за которым расположились Петрок с Филькою, остановился Амелька, тоже глядел на нового мастера. Когда Амелька обернулся на грохот, Петрок обмер - все, вытурит их артельщик, благо Степки поблизу нет. Однако странен был взгляд Амельки - и смотрел он на хлопцев прямо, а Петрок голову отдал бы на отсечение, что не видел их, будто сквозь смотрел. Было в том взгляде такое, от чего невольно вздрогнул Петрок, плотнее прижался к кокошнику. Взгляд этот был, как у голодного волка - злобен и затуманен. А когда Амелька отвернулся, Петрок увидел его заложенные за спину руки: пальцы будто измазанные мукой, длинные, бескровные, что-то беспрестанно тискали.
Но вот Амелька выпрямился, сухощавое лицо разъехалось в усмешке - на кровлю поднялись дойлид и Апанас Белый. Амелька заторопился к ним, заскользил крепкими сапогами по еще не тронутому дождями и ветрами желтому, будто натертому воском, тесу. Петрок не слышал, что говорил артельщик дойлиду и купцу. Однако ему невдомек было, как могли те со вниманием слушать этого человека и кивать ему дружелюбно и поощрительно. Амелька же показывал на обтянутый подмостями
«Не слухайте Амелъку!» - хотелось крикнуть сейчас Петроку. Но кто внял бы его словам? И почему? А ежели бы Петрок ответил, что у Амельки взгляд вурдалака, над хлопцем только посмеялись бы дружно. Амелька - никудышный мураль и звяглив подчас, не однажды свары затевал, однако расторопней его не сыскать артельщика в месте Мстиславльском. И услужлив, шесток свой крепко знает сын былого стольничего князей Жеславских.
К вечеру народу собралось перед барабаном - не протолкнуться. Многих же артельщик Амелька, справедливо опасаясь за кровлю, не пустил наверх. Те на мураве вокруг храма расположились, бороды выставя.
Теперь и хлопцы убежище свое покинули, втерлись в толпу - кто их тут примечать станет в многолюдье? Му-рали-мастера на солнышко поглядывают: как оно скатится за шатер Ильинского собора - Кузьке шабашить пора. А не управится к тому сроку - на себя пеняй. Ходить тогда Кузьме в подмастерьях аж до следующего лета.
И вот уж Харитон приставил ладони ко рту, крикнул, задрав голову:
— Годе, брате, уж свалилось солнушко!
— А нам еще добрый окраец видно,- отвечал сверху Кузьма, постукивая и поскребывая лопаткой.
Внизу засмеялись:
— Тебе, лешему, оно видно буде, покуль и за небо-край не утонет.
Кузьма сказал что-то помощникам, те отряхнулись, пошли вниз.
Кузьма покидал подмости последним, тесины глухо поскрипывали под его ногами. Вот он мягко, по-рысьи спрыгнул на кровлю, растрепанный, с разодранным воротом льняной рубахи. Стал рядом с помощниками.
— Пошабашил?
– строго загудел Клим Иванов, еще чернобородый кряжистый старик.- Али нам и глядеть-то не надобно?
— Воля ваша,- отвечал Кузьма с напускной покорностью.- Однако сполнено, как условлено.
— Ну, тогда господи благослови,- перекрестился Клим Иванов.- Пойшли, браты, работу глядеть.
Старые мурали чинно ступили на подмости. Смотрели придирчиво, колупали крепкими желтыми ногтями швы,- клеевит ли раствор, схватил ли плинфу.
Все, кто был возле храма, притихли: строги старцы, не раз случалось, посмотрят-посмотрят, а затем и скажут: «Как на подмастерья, то сошло бы, а майстру такая справа не к лицу: кольца-то верхние сымать надобно. Работай новый срок, брате».
Или еще беспощаднее: «Слабко весьма. Все разбирать и до основы аж. Не поднаторел, учись с прилежанием».
И тогда быть в позоре молодому муралю целый год, до нового испытания.
Долго ходили старцы, и ни похвалы из их уст, ни порицания, молча обглядывали. И только обратно вниз сойдя, стали в кружок, пошептались.
Клим Иванов выступил наперед, строго кивком подозвал Кузьму. И с той же строгостью на лице вдруг поясно поклонился ему.
— Ухваляем твою работу, Кузьма Пилипов.
И дойлиду, но уже коротко поклонился Клим Иванов.
— Прими работу нового майстра, батюхна.
Дойлид Василь скорыми шагами подошел к Кузьме, облобызал трижды.