Мстиславцев посох
Шрифт:
НАБОЙКИ ДЕШЕВЫ...
Уж в который раз Евдокия, вдова Тимофея-купца, говорит сыну:
— Не тобой поставлено, не тебе брать.
А тот знай свое, неугомонный. Ох, ох, безотцовщина! И жалко парня, а посечь бы не грех. Евдокия вздыхает, поглядывая на своего младшенького. Одежонки-то на огольца не напасешься, порты в неделю растерзает, знай - чини. Ладно, еще при Тимофеюшке, будь пухом ему землица, отрезки да остатки, как муж ни сердился, бывало, странникам да паробкам не отдавала, в подклет, в старый сундук складывала - вот и пригождаются теперь, как еще выручают.
— Давно тебя подпруга не гладила!
– придавая голосу строгости,
А Петроку досада: поди, втолкуй матери, что ему самый-то посох и не надобен. Вот узор бы разглядеть со всех сторон, да получше. По черному дереву исполнены там тонко и колосья ячменные, и травы разные, и дереза лесная, и тот узор, что бабы на рушниках и своих святочных андараках вышивают красной и синей нитью. Головка же, клюка самая,- в точности лисья морда: и нос, и ушки прижатые, и шерстка на загривке вздыбленная. Оканчивался посох штырем железным, где поверху волна-витушка была пущена. По ходу той витушки, знал Петрок, клюка свинчивалась, и тогда открывалось углубление шириной, ровно покласть золотой. Посох этот служил деду, а затем отцу в их купеческих разъездах, штырь был внизу стерт изрядно.
Теперь же посох стоял под божницей. Мать настрого приказала его не трогать.
— Это наше последнее богатство,- сказала она как-то Петроку.
Где поделось остатнее богатство, Петрок не знал. Хотя еще недавно купцы Мстиславцевы были из первых в городе и славились своей удачливостью в делах - к ним охотно шли в долю торговые люди победней. Торговля у Мстиславцевых шла бойкая: обозы их доходили и до Ливонии, и до немецкой земли, и до Византии, и до Москвы. Но как сгинул отец Петроков Тимофей - будто в свою неведомую могилу все забрал: пропали где-то в дороге товары, обозы, и остались вдове Евдокии Спиридоновне пустые амбары, да детей трое, да посох этот, да еще долги. И наибольший долг - старшине городских купцов Апанасу Белому; он же, поговаривали люди, знал, куда богатство Тимофея Мстиславцева подевалось. Знал, да молчал.
Мать покрикивать покрикивает на Петрока, но не сечет, если и за дело. Добытчик! То мазилкой к иконописцам пристал, краски тер, а с зимы в резчики подался, пригодились отцовские снасти. Купец Перфилка Григорьев сговорил доски набойные вырезать - у мастеров-то не спешит покупать, те себе цену знают, а малый и за малую деньгу работает.
Перфилка в Смоленск и в Москву доски сбывает. Сказывают, куш добрый на том имеет, а не похвастает. И как Петрок ни старается те доски оздобить - и травчатый рисунок пустит, и струями, и лапчатый, и репьями, и копытцами,- а у Перфилки один сказ: плохо раскупают доски, набойки дешевы стали, мастеровым работать их ныне едва ли не себе в убыток. Московиты побогатели - норовят в добрые ткани наряжаться. Поди проверь - Москва далеко. Но только и по мстиславльским мещанам видать - в ходу набойки. На которую одежину ни погляди - ткань с набойным узором. Оно и дешевле, а нарядно. Иной мастак бязь либо миткаль так разукрасит, пока не пощупаешь, думать будешь - заморское, дорогое. Вот тебе и набойка. По лавкам пройди, глянь - не залеживается. Разве уж совсем рисунок отбит худой да блеклый. Так Петрок сам гонор имеет. Антось Щерба, мастер кафтанный, уж как его работу хвалил. А заикнулся Петрок - прибавить ему сколько-то за доски, Перфилка руками замахал.
— И так,- молвил,- я с тобой по-божецки. Потому только уважил, что отца, Тимоху покойного, помню.
Петрок, может, и не стал бы резать, однако в доме случается ныне и по престольным праздникам без скоромного сиживать. В хлебной
Евдокия же и радовалась добыткам Петрока, и печалилась. Радовалась - хлеба верный кусок будет иметь сын, как подрастет да в деле наловчится. Печалилась же, что увяла былая слава рода купеческого, и уготовано детям ее стать простолюдинами. Уж последнего паробка отпустила со двора Евдокия, все сама теперь по дому делала. Ладно, еще зять признает, помогает маленько, хоть и сам не велик купец - давно ли железьем ветошным торговал.
А конец поделкам Петроковым пришел негаданно, через год после того, как воротился во Мстиславль Василь Поклад, двоюродный брат Евдокии.
ДОЙЛИД ВАСИЛЬ
Изба Василя Поклада стояла недалеко от Ильинского собора, в самой середке Мстиславля, в ряду с лучшими боярскими теремами. Место было высокое, сухое, перед брамкою поднялась прозрачно-зеленая молодая трава; ходили тут мало. Петрок с некоторой робостью подминал мураву босыми ногами и сторожко поглядывал на подворотню, не заложенную, как то полагалось в хороших дворах, тяжелой тесиною,- а ну, выскочит оттуда сторожевой пес. С прошлогодней весны хлопец крепко вытянулся, но был тощ, и ставший уж коротким зипун болтался на нем, как на вешале.
Петрок подступил уж к самой брамке, а грозного лая все не было. На стук брамка отворилась, и бородатый, в летах, паробок в холстинной рубахе распояской, сказал, поеживаясь от утренней свежести:
— Отчинял бы, не заперто.
Паробок тут же повернулся, пришлепывая широкими ступнями, молча пошел к высокому крыльцу, обнесенному резными перильцами. Петрок еще глянул, нет ли собаки, и направился следом. Пса, стало быть, дядька Василь так еще и не завел за год мстиславльского житья. Двор был пустой и чистый, хоть на нем молоти.
В последний раз был на этом дворе Петрок четыре лета назад, когда помер старый Поклад. С той поры изба стояла пустая и крепко обветшала без пригляда. Однако чинить ее Василь не стал, а, осмотрев, велел паробку поднять окна и протопить печи можжевельником. Затем он привез из Туничевской женской обители сестру свою горбунью, отдал ей ключи и с тех пор денно и нощно пропадал то на Вихре, на сплаве леса, то на Дивьей горе, где бойкие плотники из ближней мастеровой веси Печковки от зари до зари стучали топорами - ладили подмости. За прошлое лето построен был подклет, ныне с первым весенним теплом повели мурали-камнедельцы храм вверх. Во все то крепко вникал Василь Поклад, иной раз и сам работал, чтоб крепче показать. Его слушали.
В малолетстве Василь с отцом своим водил по рекам струги с житом в немецкие земли. Затем нежданно кинул отцовское дело, пошел в подмастерья к мстиславльскому камнедельцу. А через два лета, вновь подавшись на струги, остался однажды у немцев, позарившись на науки. Отец его, однако, ту затею не благословил и в помощи отказал, норовя заполучить непутевого сына домой. Да тут, на счастье, на горе ли, нашелся Василю друг, сказывали - княжич будто из обедневших. Тот ему и помог, и разом они во многих землях побывали, науки постигая. А только, погодя сколько-то времени, объявился снова Василь Поклад в Белой Руси и в Могилеве прослыл вскоре добрым дойлидом - городовых и церковных дел мастером. Во Мстиславльское же место приехал Василь по за-прошению православного братства.