Мстиславцев посох
Шрифт:
— Его.
— То-то, выгляд будто знакомый. Ну, не ленись, отрок. Научайся с прилежанием.
Поп Евтихий положил на голову Петроку пропахшую ладаном руку. Петрок поежился, рука была холодная, будто большая лягушка.
В тот же день писец купца Апанаса Белого внес в свою книгу еще расход: «Подряжен заместо Макарии Глинского ценинных дел мастер Ивашка Лыч с товарищи к тому строению храма зробить тысячу изразцов разных ценинных в длину осми вершков и болши и меньши, а поперет семи вершков. А грошей запросил тот Ивашка копу с четвертью».
Попудновать остались на
Камнедельцы подвинулись, впуская дойлида в свой артельный круг: «Не побрезгай нашей едой, Анисимович, седай, как бывало». Кашевар принес братину с тюрей, подал по ломтю хлеба, ложки. Артельщик сотворил молитву, подал знак приступать. И необычайно сладкой показалась Петроку эта еда среди красных груд плоской плинфы и большемерпого литовского кирпича, которым выкладывали подклеты зданий, в кругу дюжих муралей, пропахших цемянкою, смолой, потом. И дойлид хлебал, похваливал.
Тут же неподалеку расположились кружками другие артели - плотников, камнерезов. Отдельно сидели мужики, делавшие всякую подсобную работу,- их частью привез Апанас Белый из своей веси, частью пригнали из монастырского имения. Еда у подсобных была победней и радости во взорах не было - жевали да хмуро глядели прямо перед собой. Думали о своих покинутых избах, о том, чем там бабы ребятишек кормят по весне.
Все сидели вокруг братины чинно, черпали неспешно.
— Матвейко!
– позвал дойлид, держа на весу круглую, с коротким черенком ложку.
Из ближнего круга полудновавших кровельщиков шустро вскочил чернявый, с проседью в бороде мужичок.
— Ай кликал, Анисимович?
— Степку, подручного моего, куда девал?
— Сенни поутру был. А як на сплав пошел с Хомою, то не вертались обое и по сей час.
Мужичок так же шустро юркнул на оставленное было место, заторопился ложкой, пока его не попридержал артельщик.
— Сведу тебя со Степкой,- сказал дойлид Василь Петроку.- С ним не пропадешь.
ВСАДНИК ИЗ ВИЛЬНИ
Еще не откричали в посадах поздние петухи, когда к воротам, что выходили на Менский большак, подъехал всадник. Солнце едва поднялось, на железных запорах ворот светлели росные капли. Трещали и дрались из-за конского навоза, разбросанного в дорожной пыли, отчаянные городские воробьи. Было безлюдно. Только из-за стены изредка доносился скрип телег и фырканье лошадей - крестьяне и всякий иногородний люд дожидались, когда стражник отопрет ворота и будет дозволено въехать в Вильню.
Всадник наклонился и коротким кнутовищем с тяжелым свинцовым набалдашником нетерпеливо постучал в дверь караульной избы, Еще нескоро в зарешеченном окошке показалась всклокоченная голова стражника. Зевая, он оглядел коротконогую мужицкую лошаденку, поношенный дорожный армяк всадника. Выругался.
— Или порядка не ведаешь, пся крев? От взгрею лайдака алебардой по спине...
Из-за плеча первого выглянул еще стражник, надевал на буйные кудри медную шапку.
Всадник полез за пазуху, а стражники повеселели. В своих ладонях они уже явно ощущали приятную тяжесть мзды - зачем же еще, как не за кошельком, полезет
Всадник молча поднес что-то к самым глазам стражника, и тот сразу понял - на деньгу надеяться нечего, тут как бы самому подальше от лиха.
— Отпирай же!
– строго сказал всадник, отъезжая от окна. В избе торопливо бряцали оружием. Кудрявый стражник побежал к воротам. Заскрежетал тяжелый засов.
— Геть далей!
– алебардой отогнал стражник нетерпеливую толпу.
Ворота отошли ровно настолько, чтоб пропустить верхового.
— Счастливого пути, ваша милость!
– стражники поклонились.
— Храни пресвятая дева Марья,- уже смиренно отвечал всадник, пряча в стоячий ворот армяка длинный подбородок. С сырых полей веяло знобливой утренней свежестью.
Всадник медленно пробирался среди многолюдья перед городскими воротами, ничем не выделяясь среди хлопов, которые копошились возле телег, перекликались простуженными голосами.
Сторонний наблюдатель ничего сейчас не сумел бы прочесть на еще довольно моложавом лице всадника. Смирение выражали темные, слегка косящие глаза. И только человек, давно и близко знающий Тадеуша Хадыку, видя, как тот поднимает тонкие бритые губы, мог бы сказать, что на душе у него ликование: наконец-то он замечен владыкой!
«В руках твоих отныне великая сила,- как заноза, сидят в голове Тадеуша эти слова владыки и сладостной болью терзают грудь.- Тебе выпала честь быть основателем».
Разговор тот происходил в небольшом покое, обитом берестой. В узкие окна глядел августовский вечер, багрянец заходящего солнца четко обозначил на прямоугольниках бересты темные прожилки.
— Выедешь не откладывая,- сказано это было мягко, вкрадчиво. Однако Тадеуш Хадыка с затаенной дрожью почуял в них твердь приказа, которому надо повиноваться беспрекословно.
С Тадеушем говорил весьма близкий королевичу человек, облеченный высоким церковным саном. Тадеуш Хадыка слушал не дыша.
— Место Мстиславское неспокойно, помни это. Монастырь сразу же прикажи обнести надежной стеной, сделай тайный ход в замок. Доносят нам, что тлеют еще во Мстиславле искры пожара, раздутого смутьянами Глинскими. Схизматики из посадских во сне видят - отойти под руку государя московитов, противоборствуют истинной вере христовой. Час настал привести отщепенцев в послушен-ство римскому престолу. Веру же мечу в искусных руках уподоблю. Некогда князь литовский Ольгерд, оружием добыв Мстиславль, принужден был, однако, не поддержанный духовенством и черни убоясь, дать согласие на переход сына своего Лугвения в веру схизматиков. Но не бывать тому, чтоб королевич польский, получив в наследство удел мстиславский, наследовал пример того княжича Лугвения! Орден наш будет ему надежным щитом и мечом. Потому монастырь ставь немедля. Вот тебе грамота короля польского и великого князя литовского - от его имени судить и карать отступников истинной веры христовой. Староста, что королевичем в место Мстиславское посажен, таксамо загад имеет - во всем посланца ордена совет слушать. Ему знак наш покажешь.