Наследник
Шрифт:
брата, продолжая гладить фотографию, потом тяжело вздохнула: — Его давно уже нет в живых...
— Как?! — подняла брови Маша, — Виктор мне говорил, что Ваш брат. . возможно, послан...
— Я знаю, Машенька, — перебила ее Анна Семеновна. — Но это детский бред, правда, мы пока
его не разочаровываем, пусть живет своей мечтой.
Она, продолжая гладить фотографию и глотая слезы, помолчав, тихо сказала:
— Наш друг доверительно рассказал, что Яна убили еще в тридцать восьмом, а его
покончила с собой в лагере Алжир.
— Где?! — изумленно прошептала Маша, — в Алжире?!
— Да, моя девочка, в Алжире. Так заключенные там, несчастные люди, прозвали Акмолинский
Лагерь Жен и Родственников так называемых врагов народа.
— Но... что ее заставило? — опять шепотом спросила Маша.
— Ох, Машенька! — вздохнула Анна Семеновна, — и зачем я все это тебе рассказываю! Грех на
душу беру.
— Ну, что Вы, Анна Семеновна, я ведь все понимаю... не маленькая.
— Была она очень интересной женщиной. Красота, Машенька, не всегда благо. В этом проклятом
Алжире ей не давала прохода местная гулаговская шпана и довели ее до ручки... Понимаешь? Она,
бедная, не выдержала и запустила себе в вену иголку.
— Какой ужас! — воскликнула Маша.
Анна Семеновна внимательно посмотрела на ее испуганное лицо и еще раз подумала: " Зачем я все
это ей рассказываю! Кто меня тянет за язык... Жалкая истеричка!".
Они надолго замолчали. Маша была потрясена всем услышанным.
* * *
Через несколько дней после отъезда Виктора Маша на том же вокзале провожала Анну Семеновну
в Челябинск. Прощаясь и целуя Машу, она говорила:
— Я счастлива, что Витя любит такую чудесную девушку, как ты, Машенька. И я всем сердцем
желаю, чтобы все ваши мечты сбылись. Ты меня понимаешь?
— Да, конечно, — отвечала смущенная Маша. — Я тоже... надеюсь, Анна Семеновна.
— Так и будет, так и будет, Машенька, — говорила Анна Семеновна, гладя ее по плечу.
ГВАРДИИ СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ
Часть вторая
До Саратова тащились четверо суток. Дергаясь и содрогаясь, поезд остановился наконец где-то на
запасных путях. Виктор не стал ждать покуда поезд подадут к перрону, он подхватил свой чемоданчик
и спрыгнул на рельсы. Все пути были наглухо забиты составами. Многие из них состояли из
пассажирских и товарных вагонов. Бог знает, к каким только железным дорогам не были они
приписаны до войны. И к южным, и к северным, и к западным, и к восточным. Возле некоторых
вагонов толпились измученные долгой дорогой
опостылевших им вагонов подышать свежим воздухом, набрать в чайники и котелки вокзального
кипятка, да купить, если повезет, свежую газету. Маневренные "кукушки" перекликались
тревожными гудками. По графику проходили здесь только воинские и санитарные эшелоны, да и те
нередко простаивали многими часами и сутками.
Виктор быстро зашагал по пропитанным дегтем шпалам в сторону вокзала.
На перроне и в залах ожидания сотни людей сидели, лежали, спали, закусывали. Многие стояли у
закрытых касс и газетных щитов, двигались вдоль и поперек, толкаясь и мешая друг другу. Много
было военных. По их видавшим виды сапогам и шинелям, выгоревшим на солнце пилоткам и
обветренным лицам было видно, что они "оттуда".
Балансируя между тюками, чемоданами, лежащими и сидящими на полу людьми, Виктор вышел
на привокзальную площадь. По площади сновали прохожие, к тротуару приткнулось с полдюжины
"эмок" и "газиков". Чуть поодаль, у складских помещений, стояли несколько полуторок и ломовых
извозчиков. Виктор подошел к пожилому постовому милиционеру и спросил, как добраться до
пристани. Тот гостеприимно козырнул: — До пристани у нас, как до города Рима, ведут все пути, — и
стал объяснять дорогу.
Виктор шел по каким-то окольным улицам и только тогда заметил, что в Саратов-то, оказывается,
уже почти пришло лето. Вдоль старых деревянных заборов нависали распустившиеся ветви сирени и
акаций. От них на тротуарах дрожали узоры теней. Вдоль обочин дороги зеленели лопухи и крапива.
Возле одного из домов пощипывал травку привязанный веревкой к забору костлявый козел. Многие
прохожие были в картузах и сапогах бутылками, шалях и длинных, почти до земли, юбках. Во всем
этом Виктору виделось что-то истинно волжское, от Фомы Гордеева. Но когда он вышел на
центральные улицы города, картина резко изменилась. Большинство прохожих по внешнему виду
были типичными горожанами. Среди них часто угадывались эвакуированные. Их можно было узнать
по говору и выражению лиц, усталых и в то же время любопытных. Дребезжали трамваи, сигналили
автомашины, по радио передавали письма на фронт.
У спуска к Волге Виктору повстречался гужевой обоз, груженный мешками с мукой. Впереди
верхом на резвом буланом коне ехал подбоченившись усатый чернявый майор, похожий на Дениса
Давыдова... Майор держал в зубах длинный мундштук с самокруткой, игриво поглядывал на
проходящих особ женского пола. Неподалеку от берега дымила высокая фабричная труба, а у ворот