Ночью
Шрифт:
– Конечно, все как ты хочешь… – и ее игривый настрой канул в Лету при виде бутылки вина в руках Сергея. – Ты начинаешь без меня, – произнесла мило, но вполне осуждающе.
– О, нет, это я купил, – показав бутылку крепкого дешевого вина, купленного в дорогом винном бутике, – чтобы дойти до дома, практически не выпил по дороге… – ему казалось, что его язык заплетается.
– Я так и поняла, – произнесла нарицательно.
Сергей кивнул, сделав большой глоток из своей бутылки.
(неужели им придется делить бутылки?)
– Я вполне не расстроен
– Правда? – перебила она, уже улыбаясь вовсе не мило, а как-то по зловеще, словно хотела закатить скандал.
– Абсолютно, дорогуша, – заявлял Сергей. – Я весь сегодня твой, особенно, когда буду наслаждаться твоим ужином.
– Твоя правда слишком гнусно воняет, – говорила она, но Сергей бы мог расценить ее слова, как не только главный упрек в его жизни, что ему нельзя выпить, а настоящий геноцид его самой важной цели в жизни – никогда и никому не подчиняться, которую он чтит, но не соблюдает.
Сегодня он не мог не спорить, но пытался притворяться тем самым любовником, который любит выпить в виде латентного типа, которому нужен только секс, однако не без страстного интереса не обниматься при виде луны.
– Я давно говорил, что ты в этой комнате особенная, моя милая, леди! – заявлял Сергей, делая глоток за глотком из своей бутылки крепкого вина.
Кира кивнула, вернувшись к художеству жарки свинины, рассчитывая, что ее жаркое ему понравится, и она глубоко в этом заблуждалась!
«Выпить бы!», – пронесло в голове.
И Сергей осуществил придуманную только что цель.
В его горло поступила еще одна порция крепкого насыщенного вина, которое пришлось как освобождение, несмотря на присутствие Киры в его квартире.
– Если бы я мог поменялся с тобою местами, однако я не женщина, – искривил губы в какой-то сумасшедшей улыбке.
– Ох уж да… – акцентировала она, выключая плиту, поскольку ее вариант вечернего ужина с названием «ДОЛЖНО ЕМУ ПОНРАВИТЬСЯ» уже был готов.
– Я обязательно разделю с тобой любую и всю минуту, включая незабываемые часы в этом мире, моя дорогая, – говорил Сергей, глотая одним за одним дыханием вина, которое становилось лишь крепче, приобретая совсем иные формы заморозки мозгов.
Сергей был рад, что будет выпить еще – на столе стояла совсем не тронутая бутылка вина, а в его руке – бутылка вина уже кончалась.
И лишь поэтому его орган все больше и сильнее набухал при виде полуобнаженной женщины, которая что-то там неряшливо для него самого орудовала у него на кухне.
Руки немели. Мозги морозились. И что-то между ног просыпалось. Сергей праздновал эволюцию собственных мыслей. И главным ее создателем, как ни странно, пришлась именно она…
***
Ужин при дневном свете не предвещал ничего экстравагантного, кроме обыденной любви,
Они сидели вокруг полукруглого стола с опущенными и чуть улыбающимися лицами, с поддельными улыбками, и тогда Сергей начал понимать, что их совместное времяпровождение начинает само себя обрекать.
Сергей, закурив, так и не доев последний кусок мяса, глянул не без надежды на Киру, которая, как ему казалось, всего лишь притворяется аленьким цветочком, и что все, что она сегодня вечером сделала для него, а также утром, и есть не то самое вымышленное проявление сногсшибательной любви, о которой, вроде бы как, пишут все поэты, а, либо способ забыться, либо ложь для упокоения своей гнилой любви в игре гнилой страсти.
Но ему казалось, что все это далеко не так.
Под его маской, наполненного наполовину здравого смысла лица, виднелись тени очертания мрака, в котором и живет тот самый истинный иконописец без пера – Сергей, когда не нужно принимать чужие образы и плясать, как дурак на сцене, будь-то прилежного латентного семьянина или доброго любовника, который не скажет в итоге дня последнее, прощай.
Скорее его орган между ног запел бы праведным голоском – тем самым якобы чистым и по нотам, что не поют в кабаках, – и тогда Сергей бы воодушевился на полную катушку. И он оставался с одной стороны самим собой, показывая тем самым, что в подчинении, но никоем образом не собирается и не собирался принимать чужие правила этой глобальной комедии, где он является не последним игроком.
– Я люблю тебя, – сказал он после, как допил остатки вина в бокале, что прям таки трясся в его руке.
Кира промолчала. Словно это был не тот момент для признания. Но Сергей думал иначе.
– Я тоже, – сказала она, и вновь воцарилось молчание.
Сергей упал ей в колени, прям к ступням, начав целовать их, и повторять о своей любви к ней, словно мантру, смотря на нее снизу вверх, как на ангела, а Кира лишь игриво созерцала все это до тех пора не рассмеявшись, и пока сам Сергей не потянул привычную ей свою фирменную улыбочку…
(неужели все ложь?)
И да – неужели он лгал? Нет, он изображал правду, которая казалась ложью.
– Я без тебя умру, – молвил он.
И она подчеркивала:
– И я тоже, – улыбалась и тянулась к его губам.
И Сергей вставал снизу, тянясь к ее милым, как ему сейчас виделось, ее обворожительным губам, не понимая, повезло ему или нет – это и есть проклятие жизни без кольца, о чем разговор еще не заходил, но что должно было рано или поздно случиться.
– И я всегда, – словно пел он, – буду тебя любить, – прям как Леонард Коен, но только не Халилую, а что-то намного развращеннее и пьянее. И в его руке уже блестела купленная Кирой бутылка вина. И он вновь напивался. В восьмом часу вечера. В понедельник. Без каких-либо границ. Держа Киру на руках. И целуя ее. Как никогда, изображая дуэт заблудившихся на Земле и пропадающих на ней ангелами.