Нун
Шрифт:
– Хорошая мысль! – быстро сказал Патрик и подхватил Форестера под локоть, почти выволакивая из-за стола. – Свежий воздух нужен, конечно, духота невыносимая! И эль тут зверский просто! А день был тяжелый…
Коллинз подумал, что никогда еще не видел такой плохой актерской игры. Даже в школьных спектаклях в младших классах.
– Возьми медальон! – снова и уже очень зло прошипел журналист. – Возьми, Том! А то украдет кто! Все уже пьяные, посмотри вокруг… Это же Содом и Гоморра!
И увлек удивительно безвольного Форестера за собой.
Том оглянулся – вокруг все действительно сильно напились: слишком громко болтали, слишком неуклюже переминались с ноги на ногу, имитируя танцы
Все это выглядело так нереально, что Том ощутил жаркие толчки крови в висках. Он видел себя будто бы в центре картины, изображавшей вакханалию, и в глаза ему бросились непостижимые вещи. Не только женщины и мужчины одаривали друг друга жестами недвусмысленного внимания, он заметил и мужские ладони на мужской же ширинке, и его аж пошатнуло от всего этого, точно крупным планом взятого невидимой камерой, установленной прямо у него в глазу. Но самым ярким и бьющим наотмашь по рассудку кадром стал сверкающий медальон на темном столе – в свете свечей он прямо-таки испускал сияние.
Коллинз осторожно протянул руку и потрогал его кончиком пальца – вовсе не хотелось получить ожог. Но медальон был не обжигающим, а просто теплым, точно живым. Он испускал ровное, приятное тепло, и Том взял его в ладони уже без страха. И тут же почувствовал невероятное блаженство. Оно было таким сильным, что походило на оргазм. Но вот первая острая волна схлынула, и Том ощутил согревающее спокойствие, словно бы кто-то восполнил его почти забытую утрату. Точно ему вернули что-то, чего он лишился когда-то очень давно, так давно, что и сам не помнил.
Даже не задумываясь о том, что делает, Том оторвал шнурок от капюшона худи и продел его в медальон, а потом повесил себе на шею – под рубашку, под майку, прямо на обнаженную грудь.
Однако блаженным ощущениям не суждено было долго продлиться – Коллинз ведь совсем забыл о татуировке, а тут она зашлась такой пульсацией и таким жжением, что Коллинз с воплем схватился за сердце. Ему казалось, его рвет на части, да так безжалостно, что хотелось выть. Он едва успел опереться ладонью на край стола и стал оседать, понимая, что никто его не услышит среди всеобщего гама, усилившегося вдруг во сто крат, не услышит в безбожном бубнеже и треске музыкального автомата… но тут чьи-то руки подхватили его.
– Патрик? – с удивлением просипел Том. – А где… где Райан?
– О, с Райаном полный порядок, – пропыхтел журналист и подхватил Тома покрепче под мышки. – Сейчас меня гораздо больше интересуешь ты, Том. Райан никто для нас.
– Для вас?
– Для нас, – непонятно поправил О Коннелл, хотя с чего бы Тому притворяться, что он не понял?
Так глупо попасться сразу во все расставленные ловушки.
Он даже не сопротивлялся, когда Патрик волок его во двор, пару раз стукнув о притолоку низкой двери, и уж тем более не сопротивлялся, когда тот рванул на нем рубашку и крепко притиснул ладонь к сердцу, задев одновременно и татуировку, и медальон.
– Патрик? – выдавив слабую улыбку, прошептал Том. – Уж в тебе-то я был уверен, что ты по девочкам…
– Замолчи, – шикнул О Коннел, и тут Том заметил, что уши у него заострились.
Где-то завыла собака, и Том сразу вспомнил свой сон – и тут же подумал, что оказался в его продолжении, что на самом деле всего лишь заснул в баре пьяный и теперь лежит головой на дубовой столешнице и пускает на нее пузыри слюны.
Потому что все в одночасье слишком изменилось. Бар стоял не так далеко от места раскопок, и, насколько Том помнил, там находилась реденькая рощица, но сейчас на ее место выбежал густой, мощный лес, которого здесь
– Ну же? – понукнул Патрик, вырывая из транса, хотя Том и не понимал, чего от него хотят. – Говори! Говори же! Вот проклятый друид! Проклятущий маг! Вспоминай же, пока я удерживаю печать, мне больно, мать твою!
И тут Том увидел, как по руке журналиста, все еще прижатой к его груди, под кожей бегут какие-то черные ручейки – змеятся, подобно веткам деревьев, повторяя очертания вен. Эти «змеи» явно причиняли страшные страдания: уши у Патрика стали совсем острыми, а глаза – совсем страшными, лицо исказилось от боли, он шипел, но руку не отпускал.
– Скажиии! – завопил он, переходя на жалкий скулеж. – Открой его! Тоооом!
– Аннун немед мессида манааанн! – выдохнул Том и снова поразился звучанию своего голоса, страшного и певучего. – Аннун немед!
Патрик как-то нелепо скрипнул и без чувств упал к его ногам. Смотреть на него было страшно – он напоминал почерневшую головешку.
Том и не смотрел.
Он даже переступил через него – О Коннел как-то резко перестал его интересовать.
Он смотрел на зеленые вершины деревьев, подступивших к самому бару. Эти самые вершины вдруг согнулись и затрепетали под внезапно налетевшим ветром, заметались по фону с невероятной быстротой темнеющего неба – откуда ни возьмись наползали тучи, которые становились все больше, все чернее, так что сама земля засияла белесым призрачным светом на фоне темных небес, показалась серебряной. Сумрак расколола фиолетовая молния, потом еще одна и еще – быстрыми ослепительными зигзагами, а через несколько секунд грянул гром такой силы, что, казалось, маленькие дома поселка позади Тома обрушились все разом. Следующая молния попала прямиком в одно из деревьев, и оно загорелось.
– Господь всемогущий, – потрясенно прошептал Коллинз, завороженно глядя вокруг. – Не может этого быть… Не может быть!
Однако дерево пылало, как самое прямое доказательство, пока с неба не обрушился ливень невероятной силы, который погасил пламя, но зато заволок все вокруг сплошной пеленой. И эту мрачную пелену по-прежнему рассекали молнии, словно кто-то большой периодически с яростью чиркал огромной спичкой. С треском обламывались сучья, листья несло потоком воды, обуглившаяся крона сиротливо чернела в сизом сумраке, и в окна бара заливались маленькие водопады …
Том стоял и впитывал бурю всем своим существом, чувствуя, как проникает в него что-то невыразимо древнее и родное, неизъяснимое. Он точно возвращался в колыбель, в родную стихию, в те времена, когда вещи и явления имели другие значения, другие имена. Вернулась магия мира, такого мертвого и пластмассового еще несколько мгновений назад…
Кто такой был этот Том Коллинз? И был ли он на самом деле? Его личность еще тлела, но почти истаяла под напором – нет, под коварным объятьем – другой личности, вечной и неизбывной. Том пока не был с ней знаком, но она заполняла его – каждую клетку, каждый волосок, будто каким-то сладким ядом, ядовитым счастьем, и он смеялся во все горло.