Нун

maryana_yadova

– Неметон, – заключил он. – Но какой-то чудной. Раньше мы находили на этих землях грубые каменные круги, бревна, земляные валы… Находили шахты, куда сбрасывали жертв, черепа людей и животных, плетеные хижины… Желоб еще можно объяснить – допустим, так друиды позволяли течь священной воде, но алтарь… Такой тонкой работы. Знаешь, Боб… я бы предпочел найти черепа.

– Считал друидов грубыми каннибалами? – поинтересовался О Грейди. – А я вот напротив, поэтому нисколько не удивлен. Все логично. Желоба для воды, а наверху, очевидно,

росла священная роща. Это святилище, а не дольмен. Так что алтарь здесь вполне уместен, а то, что это не просто куча камней… – ну уж извини. Видел, как тонко выделан медальон?

– Это меня тоже напрягает. Как-то слишком близко к поверхности мы его нашли.

Боб пожал плечами.

– Ты из тех, кто везде ищет ложку дегтя, Форестер? Узнаю английское занудство.

– А ты ничего не чувствуешь? Никакого негатива?

Боб поморщился и махнул рукой.

– Я чувствую восхищение работой древних, вот что я чувствую. Если речь об энергетике места, то да, конечно, ощущаю. Здесь творили обряды, Форестер. Здесь была магия. Чему удивляться?

– Была, – эхом повторил Форестер, скривил рот и надолго замолчал.

***

Вечером Райан тоже оставался замкнут – правда, никто не обратил на это внимания: он вообще говорил мало, хотя флегматиком, в отличие от Боба, не был. Просто не привык разбрасываться словами: обычно сразу делал, а не рассуждал. Коллинза чем-то и отпугивал, и притягивал этот парень – какой-то внутренней силой или чутьем, что ли. И вечером они с Патриком как-то незаметно к нему подсели.

– Чего грустишь, Форестер? – похлопал его по плечу Патрик. – Друидские боги, кажется, благоволят нам!

Журналиста уже порядком развезло, и личное пространство перестало для него что-то значить, поэтому он склонялся к начальнику экспедиции все ближе и ближе.

– А ты знаешь друидских богов? – поднял глаза на него Райан. – Удивительно, потому что ученые до сих пор ломают копья на этот счет. Духи природы? Будущие скандинавские боги? Туата де Данаан? А ты, значит, уверен, кто они такие. Да они тебе еще и благоволят.

– Я верю в Спираль Аннуна, если хочешь знать, – осклабился Патрик, и взгляд его сверкнул как-то уж слишком остро для захмелевшего человека. Да и сам голос незаметно изменился, стал глубже и мелодичнее, и Том поймал себя на том, что покачивается в такт словам, будто змея в корзинке. – Я верю в Страну юности, где живут без скорби, без печали, без смерти, без болезней, без дряхлости… В эту страну иногда можно перенестись живым, а иногда можно даже вернуться оттуда. А можно и не вернуться… Особенно в эту пору, да ты и сам знаешь…

– Красивые сказки, не более того, – холодно ответил Форестер и отхлебнул местного эля. – Не верю я в такую приторную сладость.

– В эту пору? – бездумно переспросил Коллинз, почему-то намертво застряв на отдельной фразе.

И тут же услышал, как будто вату из ушей вынули, хор тысяч голосов: то ли шепоты леса, то ли

вой волков, то ли скрежетание когтей, то ли пение флейты, а вернее все вместе. Все это такой волной ударило в голову и растеклось по венам, что Тома подбросило на месте.

– А ты оглянись, – весело посоветовал Патрик.

Глаза у него стали слишком яркими, горели, как у кошки.

Сумрачный бар был уставлен красными светильниками и огромными желтыми тыквами, демонстрировавшими горящие свечи в прорезях кривых ртов. Тут и там лежали подносы с яблоками и орехами, сушеными травами, диковинными кривыми фигурками из коряг, шишек и желудей. Свечей вокруг было наставлено – как в соборе на королевское венчание.

Какой же идиот, боже. Какой идиот. Как он мог забыть про Самайн?

– А что это у тебя в руках, Райан? – сладко поинтересовался Патрик, суя свой любопытный нос чуть ли не в ладони Форестеру. – Не веришь в красивые сказки? А сокровище-то выпустить не смо-о-ог…

И тут Том увидел.

Райан держал под локтем маленький полиэтиленовый пакетик, вроде тех, в какие кладут пуговицы в магазинах тканей, – только в этом лежал тот самый трискелион, который они откопали сегодня.

Форестер вдруг потемнел лицом.

– А я не любуюсь. Не то что-то с ним. Он меняется. Цвет поменял.

– Почистили волонтеры, вот и поменял, – заметил Том. – Или опасаешься, что перестарались? Содрали эмаль?

– Чистка здесь не при чем, – как-то скучно сообщил Райан. – Эмаль мутной была, а теперь яркая. Черная и зеленая. Как новая. Словно только что сделали.

– Достань и покажи, – нетерпеливо потребовал Патрик, и Том с удивлением на него посмотрел – слишком жадным это нетерпение ему показалось.

Форестер насмешливо на них обоих взглянул.

– А вам не кажется, что не стоит лишний раз мусолить руками редкий экспонат?

– А что ж ты его взял тогда, несмотря на строжайшие инструкции, да еще в бар потащил? Волонтеров бы расстрелял за такое лично, не сомневаюсь. Ну, давай же, мы посмотрим. Может, паранойя у тебя развилась, Форестер. Переутомился в своем музее. Всегда, говорили нам, стальным парнем был, а тут на тебе – струхнул на раскопках из-за бабушкиных суеверий, – глумился О Доннелл.

Райан покачал головой, но медальон, тем не менее, медленно вынул из пакетика.

– Вот, смотрите… Видите? Ай! Сучий потрох!

И он выронил трискелион на стол, встряхнув пальцами.

– Что?! – рванулись к нему журналисты.

– Жжется! – изумленно объяснил Райан. – Он жжется! Да что это такое-то…

– Том! – тихо сказал в ухо Патрик. – Возьми медальон!

– Но он же… Господи, Форестер! Тебе плохо?

Райан побелел, под глазами за долю секунды нарисовались черные круги, как у тяжелобольного, он хватал воздух ртом и рвал воротник своей белой рубашки.

– Я… пойду на воздух… – прохрипел он. – Свечи эти, запахи… и алкоголя слишком много…