Обида
Шрифт:
А тут он вдруг выскакивает, да весь аж красный, как обваренный.
— Что, — говорит, — это за разговоры? Да за эти разговоры, — кричит, — знаешь что бывает? Какое, — говорит, — государственное неравенство? Кто сомневается? Тебе что, — спрашивает, — Матвей, жизнь надоела? А то живо, — говорит, — полетишь куда надо. А ты, — это он председателю, — партбилет на стол положишь за то, что позволяешь такие разговоры. А ты вообще, — это он Владимиру Абрамычу, — помни себя. Мало тебя сюда загнали, еще дальше загонят… А ты, Степан, пропаганду тут разводишь…
И еще не знамо чего наговорил бы, да Колюшка его под белы рученьки
Владимир Абрамович очки на носу поправил, откашлялся, плечами пожал — дескать, что с глупого человека возьмешь, — но все-таки разъяснил:
— Зря он так. Нельзя, — говорит, — сейчас так, не нужно. Времена не тс. Да и не прав он совсем. Ни о каком государственном неравенстве и речи быть не может. Да, — говорит, — климатические условия различные, но в этом никто не виноват Человек на данном этапе уже многого добился, но полностью изменить климат и природу он пока еще не может. Возможно, наука до этого дойдет — лет через тридцать, пятьдесят.
Говорит он, говорит, а я смотрю — говорит рассеянно и от каждого слова краснеет. Вроде и объясняет, только чтоб не молчать.
Ах ты, паразит, думаю я про Константина, вот ужотко, как встречу, я тебе твои бесстыжие бельмы-то повыцарапаю…
Ну, известно, я уж тогда была малость пьяненькая, да только все равно. Владимир-то Абрамович наш такой тихий да золотой, что Константина с той поры я стороной обхожу от греха.
Петр Лексеич, конечно, моих мыслей не имеет, ничего такого не замечает, а как кончил агроном, так он и попер.
— Ловко, — говорит, — начальство рассуждает. Чуть где что случится, кто виноват? Лексеич. А как Лексеичу худо, так и виновных нет.
Тут Толька Чичков из Колюшкиной бригады со своего места кричит:
— Это что же, нам теперь тридцать или пятьдесят лет дожидаться, пока у нас климат изменится? А до тех пор в нашей глине ковыряться? А я, может, сейчас пожить хочу Я, — говорит, — работать не отказываюсь, только с пользой. Правильно Матвей говорит, кто профессию знает, того нужно в такое место, где он больше пользы принесет. А тут какая от меня, к примеру, польза? Я вон в эту весну три раза свой трактор рвал. А кто виноват? Камни убрали, которые сверху, а другой на ладошку в земле. Как его углядишь? А у тракториста вместо выработки одна нервотрепка. Я так работать больше не согласен. При председателе официально заявляю. Когда создадут здесь условия для работы, тогда — пожалуйста! А работать мы не отказываемся.
— А ты, Толька, замолчи, — бригадир на него. Уж на что был хмельной, а тут враз протрезвел, как почуял, что вся его бригада разбегается. — Как ты можешь землю охаивать, когда она тебя кормит! Работать надо лучше, тогда и на землю не пожалуешься! Ишь ты, быстрый какой! Польза, польза… Да где хочешь от тебя пользы как от козла молока. Скажи уж лучше, на дармовщинку захотелось прокатиться. Я тебе одно скажу — работать везде надо. Денег зазря никто не платит. А то, что там условия лучше, то это еще как сказать. Я как здесь привык, так для меня и места краше нет. И все, что вы здесь говорили, — ерунда. Взрослые мужики, а слушать противно, тьфу!.. Особенно ты, Матвей. Да у нас лучше, чем на этой распрекрасной Кубани, в тыщу раз!
— Да почему же лучше?
— А лучше…
— Нет, ты скажи.
— Лучше, и все! И весь разговор!
— Стало быть, ты патриот? — Матвей его поддевает.
— Стало быть, патриот.
— Только патриотизм, он не в том, чтоб и себя и других обманывать, он в том, чтоб правду видеть и все недостатки. И все равно любить. А разве ты любишь? Уж как ты каждую весну и свою судьбу, и землю, и всю жизнь проклинаешь, когда у тебя полбригады на полях, а остальные в мастерских, — это все слышали. Вот и сейчас ты испугался, что все разбегутся, а ты один останешься с камнями воевать. А ведь и тебя здесь никто за полу не держит. Просто у тебя в мыслях не было, что можно и в другом месте работать, и никакого преступления в этом нет. Лишь бы честно работал. А земля, она едина для всех. Где ты зерно ни вырасти, оно все равно на общий стол идет. Больше дал хлеба — большое тебе спасибо, всем сытнее.
— Да брось ты, кому я нужен! — Федор рукой машет, но уж не так бойко.
— Как же не нужен, — говорит хитрый Матвей, — если в наших условиях плана добиваешься, в сроки укладываешься, так на хорошей-то земле в два года до Героя Труда дорастешь. Да тебя где хочешь в объятия примут.
— Будто там своих трактористов нет, — сомневается Федя.
— А вот давай у Степана спросим. Примут тебя там, зная твои заслуги, или нет? Скажи ему, Степан.
— Конечно, — говорит Степан, но не очень весело. — От такого бригадира ни один колхоз не откажется.
— Вот видишь! — радуется потихоньку Матвей. — И вообще — то, я думаю, наш народ мастеровитее против кубанцев.
— Это есть, — говорит Степан, — там все полегче дается, ну народ и разбалован маленько.
— Ну, что скажешь, председатель? — Матвей уставился на Василия Евграфовича и не отрывается.
— А то скажу, что на празднике гуляют и веселятся, а не разговоры говорят. Тем более не спорят, не обижают хозяев, которые переживают… А если тебя что-то интересует, то приходи завтра в правление. Там я тебе выскажу свою точку зрения.
— А завтра воскресенье, — говорит дотошный Матвей.
— Значит, приходи в понедельник, а сейчас не мешай людям гулять.
— Ох и добрый же председатель! — кричит Егор и стакан вверх тянет. — Два дня разрешил гулять! За здоровье председателя нашего, Василия Евграфовича! — Потом, когда все выпили, он наклоняется к Степану: — А что, уголек-то на вашей Кубани не жгут?
— Нет, не жгут.
— Хы… Вот и я думаю, что не жгут.
Тут вся гулянка пошла вразнобой. Столы задвигали, стульями загремели. На месте никто не сиди т, разбрелись кучками кто куда. И во всякой кучке только и разговоров что об этой Кубани.
Председателя окружили, тот еле отбивается.
— А я, — говорит, — не пущу! Не имею права пускать. Нельзя так в один раз колхоз оголить.
— Как же, не пустил один такой, не те времена…
— Мужики, а как же с колхозом быть? Ведь не станет колхоза-то.
— Ну и черт с ним, с колхозом, меньше убытков государству.
— Так ведь из убыточных вылезли.
— Как вылезли, так и влезем. Что здесь, земля стала лучше, что ли? За счет чего вылезли? За счет своих рук.
Поднаперли, вот и вылезли. А человеческим силам предел есть. Сегодня поднапрешь, завтра, а послезавтра сломаешься.