Обида
Шрифт:
На этих его словах притихшие, пришибленные кубанским великолепием мужики приободрились, загудели:
— Тут и не скажешь ничего — леса такого нигде нет…
— И тебе ягода всякая, и зверье, и птица, и орехи…
— А грибы? Одни грибы чего стоят!
— А сам-то лес — ствол к стволу, бревнышко к бревнышку.
— Разве есть еще где такое богатство?
— А Степана послушаешь, так вовсе нищие. Даже плакать хочется. Ей-ей, чуть не заплакал…
— А охота?
— Ну, охота — это другое… Разве сравнишь? Идешь по зорьке, роса звенит…
— А как я тем летом щуку вытащил? Еле донес, а озерцо-то всего с гулькину душу. Так, лужица…
— А по болоту осенью идешь — клюква под ногами пищит, как живая…
— А дикая самородина?..
— Вот-вот, —
— Что ж я тебе скажу? — Степан улыбнулся и руками разводит: мол, кругом ты прав. И хоть начал он посмеиваясь» но я почуяла, что задели его за живое. Что за свою Кубань он грудью встанет. Бывает такое — овдовеет мужик и женится на другой, и так крепко его эта другая привяжет, что, когда начнет она хаять первую жену, мужик, хоть и любил ее раньше, поддакивает второй. Так и Степан. — Кругом прав, Лексеич, и насчет клуба особенно… У нас теперь такого нет. У нас такой раньше был — бревнышко к бревнышку, а теперь кирпичный. Ты в Москве, конечно, был, кинотеатр «Россия» видел? Вот и у нас такой же, только называется Дворец культуры имени 50-летия СССР. Имеется там два зала — один для кино, другой для самодеятельности и всяких концертов. Буфет, конечно, и всегда пиво в холодильнике. Народу такого, чтоб до столпотворения, нет, потому как открыт Дворец всегда. Один сегодня кино посмотрит, другой завтра. Один поет по четвергам, другой танцует по субботам. А кто получше танцует, того в одночасье в Ансамбль песни и пляски кубанских казаков приглашают. Слышали, наверное, про этот ансамбль? Он весь мир объездил…
И насчет озер и рек ты в самую точку угодил. С этим у нас слабовато. Озер почти совсем нет, а река, стоящая, всего одна на весь район. Только и есть, что Кубань-матушка и еще кое-где каналы.
С виду Кубань где широкая, а где и нет, но глубока… Воды много. Если поглядеть — красиво, несмотря на то что вода вроде красноватая. Цвет такой от быстрины. Она ведь в горах начинается, ну и набирает скорость и силу, поднимает со дна породу. Правда, пить можно.
Вот я не помню, кто из вас в Вене был? Ага, были в сорок пятом… Вот считается в Европе, что в Вене самая лучшая вода, то есть водопроводная. А второе место за Краснодаром. Хотя трудно, конечно, сказать, первое место или второе… Места эти определяли ихние специалисты, зарубежные. Наши-то, глядишь, и на первое вытянули б. Ну а откуда вода в Краснодаре? Конечно, из Кубани. А что пьет наша станица? Ту же Кубань. Стало быть, и у нас водица не из последних в Европе.
И рыбалка не такая, как здесь… Совсем другая. По такому течению только успевай поворачивайся. Удочкой не везде сподручно. Рыба, правда, есть. И судак, и щучка, и сазан, но, конечно, главное — это вот она, царица севрюга. — Степан тут взял ополовиненную тарелку икры и поднял над головой, чтоб все видели. — Уж ее на уду не возьмешь — донная рыба. — Степан замолчал, закурил. Выждал немного и, видно, решил добить мужиков окончательно. — Вот вы тут о лесе толковали… Лесом мы действительно с вами потягаться не можем, тут и говорить нечего. Зря ты, Лексеич, на меня напраслину возводишь — ничего я не забыл. И леса наши помню. Я ведь здесь полжизни прожил. А там какой лес в степях? Так, клочки. Ну, ракитничек и другие кустики по-над каналами, ну, лесозащитная полоса вокруг полей. Ее лесом тоже не назовешь, потому как саженная она, не натуральная. Но насчет охоты она все-таки действительная. Тулку-то, которую я отсюда привез, я бросил, она уж совсем развалилась, да и калибр несерьезный. У меня теперь ижевская централка двенадцатого калибра. Хорошая машина, штучная, спецзаказ.
Полоса эта лесозащитная хоть и неширокая, с лесом не сравнишь» но симпатичная. Летом от жары зайдешь — благодать. Прохлада, птички чирикают. Проголодался или пить захотел — пожалуйста, только руку протяни… Растут там груши. Ничего груши, правда, разных сортов, какие привитые, а какие и нет. Встречаются иногда с кулак и сладкие. Кроме груш, яблоки, конечно, но яблок меньше. Яблоня, сами знаете, росту не дает. Обязательно шелковица… Это такое дерево с ягодой вроде малины, только покрупнее и покислее. Слива другой раз попадается, орех грецкий, но в основном полосы славятся своими жерделями, то есть некультурными абрикосами. А какие они некультурные, судите сами, когда иные до хорошего куриного яйца дорастают. Вы здесь такие только в баночном компоте можете попробовать. Тоже наши заводы выпускают. Почти при каждом колхозе или совхозе есть свой консервный завод. Только с полосы жердели в компот не идут. Собирать неудобно в чащобе. Так, ребятишки балуются или какой деловой казачок подъедет на мотоцикле, натрясет, сколько в коляску влезет, — и на базар, курортникам. Когда по полтиннику, когда дешевле — от сезона зависит.
Под конец Степан уже не сдерживал себя, открыто торжествовал. Лексеичу будто язык прищемили. Куда что девалось! Сидел, верно, и думал, что вот он и настал, тот момент роковой. Жалеть больше не об чем. Пришла пора погубить себя окончательно. Он даже зубами скрипнул, рукой махнул и пробурчал:
— Говори, говори, а все равно одна хреновина эта твоя полоса, и против леса она все равно что лужа из-под месячного поросенка против озера. Так и передай своим казачкам. — Сказал и на мужиков победно поглядывает, а те молчат, глаза отводят, и не то что на него, а друг на дружку не смотрят, будто боятся признаться в чем-то…
И самой-то мне нехорошо… Как же, думаю, неужто оно так, неужто у них и впрямь все лучше? Хотя, известное дело, всякий кулик свое болото хвалит. Да оттого и тошненько, что Степан от своего-то болота открестился и чужое нахваливает, разливается. До того уж дошло, что даже гакает по-ихнему, по-казачьи. Что ж, и мне надо будет гаканью обучаться на старости лет?
Мужики дымят, покрякивают, на Степана недобро косятся, и уж не выпивает никто. А тому невдомек — сидит, расплывается, доволен, что нос утер…
Тут Колюшка видит, что дело такое, и за приемником потянулся. И только он потянулся, как с улицы, будто по заказу, — гармошка. Все на окна навострились…
Я ведь так скажу — приемник приемником, а вот в клуб придешь, там танцы под эту радиолу, ну и танцуют, на месте топчутся, а как кто гармошку развернет, как плечом поведет, будто кипятком плеснет. Тут и круг шире, и живее — не сравнить! Да…
Является тут целая компания. Федотовские робята, видать, только с поля, они там с картошкой припозднились; потом путятинских двое, только забыла, как звать… И чудно, что забыла. Там и домов-то всего четыре. А хорошая была деревня раньше, большая. Но сильно на отшибе; жили — как отрезанные, кругом леса верст на десять… Ну и разъехались кто куда. А четыре этих дома осталось. С места не стронешь, хотя вся жизнь, почитай, на стороне. Ребятишки в школу и то на лошади ездют, а какие вообще в интернате на неделю.
Значит, у одного из путятинских и гармошка, вот вспомнила, гармониста Илюхой зовут. Хороший гармонист. И с ними наш агроном Владимир Абрамыч. Холостой еще.
За столами потеснились, усадили, по штрафной палили, а Илюшка свое дело туго знает, стаканчик опростал, папироску в зубы — и за музыку!
Варька забыла, об чем и плакала. Какое тут! Первая пошла, задробила. И припевки такие вспомнила, что мужики только крякают и за ухом чешут.
Потихоньку и другие в круг втянулись. Пошла тут пляска, только стаканы да тарелки на столах звенят.