Обида
Шрифт:
— Ой, — говорю, — как нескладно все вышло! Человека с места стронули, в расход ввели, нельзя теперь на попятную идти. Как Степану в глаза смотреть?
— Ничего, — говорит Егор и по своей привычке ухмыляется, — потратил он не последнее… Чего горевать! А Козловке он еще больше должен. За всю жизнь не расплатится.
Вон как, хитрый черт, рассудил! И вправду, что сидит на своей угольнице в дыму, а голова ясная.
Как вернулись в избу, гляжу — гулянка затухает. Кто без меня домой ушел, кто возле стола, локтем в тарелку попавши, последнее договаривает.
Степан на диване с Колюшкой. За плечи обнял, чего-то уговаривает… Рядом Толька Чичков встревает, Николая за рукав дергает. Степан сердится, будто бы кто от его куска отщипывает. Того и гляди — тявкнет, а то и хватанет.
Некоторые уходить собрались. Прощаются, благодарят.
Я прощаюсь и, конечно, говорю:
— Спасибо, что пришли, спасибо. Приходите завтра с утра. Еще много осталось…
Прощаться-то я прощаюсь, а сама Нинку со всех глаз высматриваю. Очень уж мне любопытно все это. Как бы, думаю, разузнать поточнее. К моему-то и подходить нечего. Известное дело, ничего не скажет, а с ней, может, словечко-другое сказать — и прояснится.
Гляжу, нет ее нигде. И Николай слушает вполуха, а сам озирается.
Потом вырвался от Степана, за дверь — и пропал.
Я к бабам подсела, и Степан к нам. Разговор, что был, сразу пропал, вроде как чужой появился. Только и слышишь, как на чай дуют.
А я как на Степана взгляну, так и сомнение берет. Ой, надо ехать, думаю, ой, надо! Что ж это я, совсем голову потеряла? То ехать, то не ехать, то опять ехать… Закружилась. Махнула я тогда рукой — пусть будет как будет…
Путятинских я ночевать оставила. Куда им ночью-то идти. Постелила на полу.
Улеглись все, захрапели. Илюшка с гармоникой так и не расстался, в головах поставил. Как захрапит, захрапит, аж в гармонии что-то отзывается…
Степану я на диване постелила. Слышу, не спит, ворочается. Пружины так и хрустят. Задели его мужики за живое…
Потом Николай тихонько пришел. Я дыхание притаила. Разделся не спеша, рядом с Илюшкой пристроился и сей же час ноги к подбородку. С детства по-другому спать не умеет.
Ну, думаю, так и будем все трое по разным углам лежать и вздыхать каждый об своем. Только Колюшка дернулся разок-другой с устатка и задышал вольно.
Степан тоже повернулся, вздохнул напоследок и стал путятинским подхрапывать, одна я не сплю. Чего, думаю, зря засыпать, скоро все равно на телятник идти…
Поднялась потихоньку. Ночь лунная выпала, в избе как днем видать. Смотрю, и душа радуется. Разметались во сне мои мужики, раскинули руки, только груди ходят, и такой страшный храп стоит, что рюмки на столе звенят.
Очень уж я люблю, когда мужики храпят. Это из них здоровье прет. За день-то, вишь, не потратили. Какой заморыш, так и сопит тихо, как мышь.
Спят мои богатыри, а мне сладко. На ком одеяло, на ком телогрейку поправлю, а слезы наворачиваются.
Потом по хозяйству похлопотала. Посуду последнюю прибрала.
А бочка стоит в углу пузатая, обручи
Это что ж такое, думаю? Как навалятся мужики с новыми силами поутру, так и опростают. Ведь какая тьма винища, а все прахом пойдет. Надо бы схоронить немножко, их же самих другой раз попотчевать.
А когда он будет, другой-то раз, коль поедем? Ну, поедем не поедем, а облиться людям не позволю. Ведь какая пропасть в этой бочке! Жуть!
Взяла я малированное ведро, шлангу эту приспособила… Видела, как Степан обращается, ну и я так. Дую, подую, обожду В бочке пузырится, булькает, а из шланги, окромя винного духа, ни капли. Тогда я в себя стала тянуть. Наберу полный рот винца, а куда его дальше девать, не знаю. А оно, винцо-то, сладенькое, так в глотку и просится. Не плеваться же добром?! Ну, я и глотаю. А шланга опять молчок.
Набирала я так, набирала в себя и чувствую — набралась… Аж ноги не слушаются. Тут я ведро в угол сунула… Хотела на лавку поставить, да не попала… толкнула под лавку. Шум, грохот, а мне все равно. Вышла на крыльцо, присела на ступешке и пою потихоньку. Стыдоба-стыдобушка, коли кто услышит, а все равно пою. И песни-то из меня идут душевные да печальные.
Слышу, кот на мой голос прибежал, об спину трется, в колени мордой суется, хочет, чтоб за ухом почесали. Жалко мне его стало, я и заплакала.
А уж как мы с ним на телятник ходили, я до сих пор не помню.
* * *
Ох и долго же наступало утро на другой день! Даже скотину, я помню, выгнали часа на два позже. Оборалась скотина. А как же, пастух-то с нами гулял.
Выгнали кое-как, а на улицу никто носа не кажет. Солнышко уж на что осенью поздно встает, а тут выкатилось на полнеба. Как вымерла Козловка. Ни души. Затаились все. Переживают за вчерашнее. Каждый, понятно, по своей причине. Кто зато, что лишнего хватил и вгорячах своему же соседу наговорил чего не след, кто за то, что смолчал и только дома ответ своему обидчику придумал, а кто за то, что не помнит ничего. И неизвестно, чем дело вчера закончилось. Можно ли ему теперь на люди или срамота…
Я и сама не знаю, как теперь мне перед земляками ответ держать за всю эту свистопляску. Хорошо, что дело есть. По хозяйству хлопочу, путятинским и своим мужикам завтракать собираю да раздумываю: поднести им на опохмел души или обойдется? Решила пока не подносить, а то как бы по новой не завертелось…
Потом смотрю, по улице Петр Лексеич бредет, сердешный, спотыкается, а под глазом у него фонарь светится с хорошее яблоко. И когда, думаю, успел? Вроде вчера целый выходил. Потом-то обнаружилось, что как он от нас выскочил, так на Константина налетел. Только они с ним разобрались, как председатель идет, Василий Евграфович. Вот они и сцепились на идейной почве. Председатель-то, понятно, потрезвее был…