Одержимый
Шрифт:
Мамочка отправила его в школу, наказав за то, что он недостаточно любил ее. Она предупредила, чтобы он не рассказывал их тайну другим мальчикам, – ведь если кто-нибудь узнает, его заберут у нее и посадят в больницу, и он никогда уже не увидит свою мамочку. Никогда.
Сейчас, на площадке для игр, они тыкали в него пальцами. Он что-то сделал не так, но не знал – что. Им не нравилось, что он стоит здесь, они хотели, чтобы он ушел. Они твердили ему, что у него не все в порядке с головой, и иногда он думал, что это мать рассказала им об этом, чтобы наказать
К нему катился футбольный мяч, а он не обращал на него внимания. Они что, из-за этого тявкают? Из-за глупого мяча?
Кто-то прокричал:
– Эй, Томас, убогий, подай мяч!
Тяжело дыша, мяч догнал Ричард Грэнтам. Он остановил его ногой и, ведя мяч, сделал два круга вокруг Томаса.
– Томас, ты ненормальный. Знаешь об этом?
Сегодня они взъелись на него из-за того, что он не засмеялся над тем, над чем должен был засмеяться. Вчера – из-за того, что он засмеялся там, где не надо. В этом месте, в этой школе, все дети функционировали на волне, которой не было в его диапазоне. Он не хотел гоняться за мячом. А здесь, если не хочешь гоняться за мячом, – ты псих.
Кто-то подбежал к нему сзади. Прежде чем Томас успел повернуться, он получил пинок в зад жестким носком туфли и упал вперед, на окружающий площадку забор из проволочной сетки.
Поднявшись, он повернулся и увидел ухмыляющегося Тони Диккинсона и еще нескольких мальчиков. Он отвернулся от них и пошел прочь, стараясь не показывать, что ему больно. Он зашел в класс, поднял крышку парты и взял оттуда резец.
Проведя пальцем по стальному лезвию, убедился, что оно бритвенно острое – на пальце появилась тонкая, наливающаяся кровью черта.
Отлично!
С резцом в руке он сел за парту Тони Диккинсона и стал смотреть на стенные часы и слушать доносящийся с улицы ор, дожидаясь, когда закончится перемена. Потом звуки изменились: он услышал шаги, болтовню, шум отодвигающихся стульев. Дети возвращались в класс. Потом раздался голос Диккинсона:
– Эй, кретин, ты сел за мою парту!
Томас не шелохнулся, изучая классную доску, на которой четким почерком мистера Лэндимора было написано: «Великая хартия вольностей 1215 года». Шаги раздались совсем рядом. Рывок за волосы, и голова откинулась назад. Теперь он смотрел прямо в выпученные глаза Тони Диккинсона.
– Слезай с моего места, ублюдок!
Томас не шелохнулся.
Диккинсон наклонился ближе:
– Слезай, я сказал!
Он стал стаскивать Томаса со стула. В этот момент Томас поднял правую руку и одним быстрым, четким горизонтальным движением полоснул по глазному яблоку Диккинсона, разделяя ровно напополам белок, радужку и зрачок. Будто виноградину разрезал. Сразу после разреза он увидел, как чисто начали разделяться ткани, и насладился кратким и драгоценным моментом, когда Диккинсон понял, что произошло с его глазом. Затем из разреза потекла прозрачная жидкость.
Она была похожа на виноградный сок.
66
Запах встретил
Его догнала знакомая женщина-констебль. Она работала в отделе семейных проблем, который размещался рядом вместе с отделом тяжких преступлений. Она сморщила нос:
– Труп!
Гленн кивнул. Смерть. Второй раз за неделю. Этот мерзкий гнилостный запах, становившийся все сильнее по мере того, как они приближались к его источнику, был в точности таким же, как в квартире Коры Барстридж в прошлый четверг, хотя, похоже, здесь он был сильнее.
Гленн дошел до распахнутой двери фотостудии. Она была залита ослепительным белым светом. Перед стоящим на штативе фотоаппаратом, на большом белом листе бумаги, служившем фоном, лежал выпачканный в крови хлопчатобумажный пиджак. Рядом с ним в белом защитном костюме, резиновых бахилах и резиновых перчатках стоял Рон Саттон, криминалист, с которым Гленн подружился во время своей двухгодичной службы патрульным. Рон разделял страсть Гленна к старым фильмам.
Высокого, светловолосого, бородатого, спокойного и методичного Рона Саттона не выбивали из колеи даже самые сложные задания. В этот момент он вытаскивал из черного пластикового мешка окровавленный бежевый носок.
Гленн заглянул внутрь студии. В ней было ужасающе жарко от ламп освещения.
– Господи, как ты тут существуешь среди этого запаха!
– Тряпки Тэмми Гивелла. – Рон повернулся к нему и вскинул брови.
Гленн кивнул. Тэм Гивелл, главный свидетель обвинения в деле «Стрельба по тарелкам», был зарезан мачете в собственной квартире.
– Я подумал, не занят ли ты, – сказал Гленн. – Глупо подумал.
Рон встал за камеру и сделал несколько фотографий пиджака. Гленн молча наблюдал за ним. Рон поднял пиджак, запихнул во второй пакет и положил на его место носок.
– А ты? Как ты там плаваешь в Хоуве?
– С волны на волну. – Гленн поколебался, затем с надеждой улыбнулся. – Майк Харрис сказал, что можно к тебе прийти за помощью, если сказать, что от него.
Рон передвинул штатив ближе к листу, настроил угол наклона фотоаппарата, затем приник к видоискателю.
– Что от меня нужно?
– Нужно, чтобы ты поглядел на чердачный люк и помел пыль в квартире.
Рон сделал очередную серию снимков, убрал носок, пошарил в мешке и, вытащив второй, положил его на бумагу, где до этого лежал первый носок.
– Без санкции?
– Это самоубийство, но у меня есть некоторые сомнения по этому поводу. Я покажу тебе почему.
– Можешь получить от своего детектива-сержанта санкцию на поиск и обработку отпечатков пальцев?
– Нет. Я говорил с Дигби – он убежден, что это самоубийство. Майк посоветовал мне написать отчет и передать его начальству. Сейчас я этим и занимаюсь.