Одержимый
Шрифт:
– Она вам позвонила? – Удивление в голосе Лулу было искренним.
– Да.
– Слава богу! Я уже с ума сходить начала. С ней все в порядке?
– Э… не думаю.
– Где она?
– Она не сказала.
– А что же она сказала?
– У меня есть пленка с записью.
– Но с ней все нормально?
Майкл поколебался.
– Не знаю.
– Что вы имеете в виду?
– Слушайте, Лулу, вы знаете ее лучше, чем я. Вам надо послушать запись. Я…
– Можете проиграть ее в телефон? Или нет. Вы где сейчас? Я могу приехать на такси. Вот только оденусь.
– Я за вами заеду. Где вы живете?
– Клапам-Коммон.
– Какой
– Я поставлю кофе.
– Спасибо. Не помешает.
75
Газон надо стричь. Томас вспомнил: летом траву надо стричь раз в неделю. Раньше к ним всегда приходил работник и стриг газон газонокосилкой. Он же делал грядки под цветы, чинил все, что требовало починки в доме, возил то, что не мог починить, в ремонтные мастерские на «бентли», который сейчас стоял на платной стоянке, как и белый фургон. В гараже не осталось свободного места – все занято «фордом-мондео» Теренса Джоэля (хорошо, что он не приобрел себе машину большего размера) и тем, что осталось от «альфы-ромео» Аманды Кэпстик (хорошо, что она не приобрела себе машину большего размера).
Надо будет освободить там место для серого «вольво» доктора Майкла Теннента – нельзя же оставить его на улице, это может привести к неприятностям. А Томасу не нужны были неприятности.
Сделали из меня сторожа на автостоянке.
Кто-то набросал в пруд жестяной фольги. Мать называла его «озерцом». Похоже, в саду побывали хулиганы. Это выводило Томаса из себя. Он осветил фонарем воду, и фольга заблестела. В центре пруда находилась небольшая скульптурная композиция в стиле барокко. Сейчас она была всего лишь темным силуэтом.
Поздний вечер. Стемнело. Одиннадцать часов. Женский смех за садовой оградой. Нестриженая трава влажная, но дождя нет. Звезды в небе посылают свой свет сквозь призмы. Кто-то жарит барбекю. Томас чувствовал запах горящего оливкового масла и мяса, жарящегося на открытом огне. Свет в окнах соседнего дома, на втором этаже. Женский смех, затихающий в ночи. «Уже довольно поздно для ужина», – подумал он.
В доме справа жили швейцарцы. Большую часть времени они проводили в Коннектикуте, а в Англии всего несколько недель в год. У них была служанка-филиппинка, которая следила за домом. В доме слева жил отошедший от дел биржевой маклер. Он тоже много путешествовал.
В воде блестела не фольга.
Томас вспомнил, что мать уволила человека, который стриг у них траву, незадолго до см…
Лучше не думать этого слова. Смерть. Это как поставить последнюю печать. А так остается возможность, что она просто ушла ненадолго и когда-нибудь вернется. Иногда, бродя по дому или саду – вот как сейчас, – он чувствовал ее присутствие. Не ее призрака, нет – ее самой. В любой момент она могла позвать его по имени.
Интересно, что оно делало с туфлей и ременной пряжкой? В этом надо разобраться. Он мысленно отметил это. Но не сейчас. Сейчас его заботила фольга в «озерце», которая не была фольгой.
Теперь он вспомнил, что человек, который приходил и стриг траву, чинил что-нибудь, возил что-то куда-то на «бентли», – этот человек, уволенный его матерью, еще кормил зеркальных карпов. Он тоже должен был кормить их, но корм кончился, а он забыл купить еще.
И
Он стоял у самой кромки воды и светил на них фонарем. Они смотрели на него мертвыми глазами. Они уже начали разлагаться – он чувствовал это, несмотря на сильный запах жареного мяса, доносившийся из соседнего сада.
Как я мог про вас забыть?
Это вина доктора Теннента. Мысли Томаса были заняты им.
Ты убил мою мать, доктор Теннент, а теперь еще убил ее карпов. Теперь ты захочешь убить меня? Ты считаешь, что Бог любит троицу?
Он зашел в дом через боковую дверь, ведущую в кухню, закрыл ее и запер, после чего прислушался, стараясь услышать, не доносятся ли какие-нибудь звуки из убежища.
Естественно, он ничего не услышал. Он не мог ничего услышать. Существо находилось в тридцати футах под землей, в бетонном коробе. Пусть колотит туфлей по пряжке хоть всю ночь. Даже если бы оно взорвало там небольшой ядерный заряд, снаружи никто ничего бы не услышал.
Он мог сделать с ним все, что угодно. Выбор большой. Может быть, испробовать на нем свой паровозик? Он покраснел. Будто мать была рядом и могла отругать его, напомнить ему: «Ты же понимаешь, Том-Том, что у тебя не все в порядке с головой? Ты же понимаешь это, правда?»
Забывать слишком легко. Важно не усложнять себе жизнь. Делать все по порядку. Он забыл про рыб и почти забыл, зачем притащил сюда подстилку Майкла Теннента.
Он притащил ее не для того, чтобы насладиться ее телом, а для того, чтобы наказать доктора Майкла Теннента. И он подождет играть с ней своим паровозиком. Он заставит Майкла Теннента смотреть на это.
Твой отец бросил нас, потому что у тебя не все в порядке с головой. Он не захотел остаться и воспитывать тебя, Том-Том, – ему было слишком стыдно за тебя. Я пожертвовала ради тебя своей карьерой. Запомни это, милый, запомни это навсегда.
Томас сел на диван в гостиной и стал рассматривать фотографии матери, висевшие повсюду на стенах. Он напомнил себе, как велик его долг перед ней и что он не должен терять шанс отдать его, совершив какую-нибудь глупость.
Он представил себе, как бы они провели сегодняшний вечер, если бы она была жива. Они бы поужинали, посмотрели бы видео – может быть, если бы она была в хорошем настроении, она бы позволила ему посмотреть один из ее старых фильмов. Они бы вместе смотрели его сегодня, если бы не доктор Майкл Теннент.
Он включил телевизор и в злобном изумлении увидел, что там идет фильм с Корой Барстридж. Ткнув пальцем в пульт дистанционного управления, он вызвал телетекстовые новости. Там был абзац, посвященный Тине Маккей. У полиции нет никаких зацепок. Они расширяют область поиска и просят зрителей поделиться любой информацией, могущей помочь следствию.
Они показывали фильм Коры Барстридж потому, что он убил ее. Они рассказывали в новостях о Тине Маккей потому, что он похитил ее. На него снизошло осознание того, что это он делает новости. Из-за него изменилось расписание телепередач – для того, чтобы могли быть показаны посвященные Коре Барстридж ретроспективы. Его переполняла сила. Никто не пришел на похороны Глории Ламарк – пускай. Он сделает так, что ее смерть еще долго будет скрыто влиять на жизнь всей Англии.