Одинаковые
Шрифт:
Несмотря на адвокатский авторитет деда, его компетенцию и повсеместную известность, в доме всем заправляла бабушка. Очень властная, она, обожая Анну, старалась не проявлять своей слабости, считая это большой глупостью. Однако жизненных благ и материальных ценностей для Анны не жалела: одевала девочку так, что сверстницы от зависти бледнели, возила ее по стране и за границу, когда стало возможно, брала учителей самых дорогих и модных, обучая внучку языкам и музыке.
Когда дед умер, бабушка поначалу приуныла. Накупила черных траурных платьев и блузок, решив для себя соблюдать траур полугода.
Однако через полгода она, с честью выдержав данное себе слово, достала из шкафа все черное и траурное, сложила эти вещи в чемодан и убрала его на антресоли, словно подвела черту и поставила точку.
Так, втроем, они жили еще долго, пока Анне не исполнилось двадцать. Бабушка по-прежнему держала дом в своих руках, строго следила за рационом и поведением домочадцев, требовала соответствия положению и фамилии. Годы словно и не брали ее, но всему свое время…
Бабушка умерла внезапно, во сне, в одночасье осиротив и сына, и внучку. Вместе с ее уходом из семьи ушли деспотичность, жесткость и властность.
Вдруг сразу все переменилось. Они ели не вовремя, а когда хотелось, на их столе появились непозволительные, до сегодняшнего дня, продукты, вещи из химчистки не забирались, терялись ключи. Они громко разговаривали, не выключали в прихожей свет, смотрели допоздна телевизор, ходили, не разуваясь, по паркету, покупали запрещенную одежду.
Отец, давно мечтавший о домике у моря, наконец, осуществил свою мечту, купил домик в Ялте и уехал туда.
– Работать можно везде, – сказал он дочери на прощание. – Я – искусствовед, к одному месту не привязан, а книги писать можно и на берегу моря. Хочу свободы, воздуха и одиночества. Столько лет дышал через раз, теперь хочу дышать так, как душе угодно.
Анна, вдруг тоже получившая эту самую пресловутую свободу, даже растерялась поначалу от ее количества. Благо, что она уже училась в университете на третьем курсе, поэтому полученная независимость, за которую она так долго боролась, не испортила ее, а просто сделала чуть раскованнее, непринужденнее и естественнее.
Глава 11
Лето набирало обороты. Июнь, ароматный, знойный, цветущий, плыл над землей, щедро одаривая сельчан теплом, первыми трелями соловьев и редкими, но обильными, ливнями.
В палисадниках возле домов уже буйствовали привычные сельскому глазу гвоздика, ирис, садовая ромашка, лиатрис, наперстянка, виола и флоксы. Аромат их будоражил, заставлял останавливаться прохожих и с удовольствием вдыхать невероятный запах, пропитанный природным благовонием и какой-то особой сладостью.
День теперь заметно удлинился, вечера стали долгими, прозрачными и очень теплыми. Огромное солнце, совершившее каждодневный круг, уже не спешило скатываться за горизонт, а все упорнее цеплялось за небосклон и любовалось вмиг похорошевшей землей. Закаты, яркие и медлительные, поражали полыхающими
Даже птицы переставали щебетать и петь в ожидании того таинственного мгновения, когда уставшее солнце, вздохнув, наконец, начнет неспешное погружение в недра горизонта. Природа замирала в предвкушении этого каждодневного таинства. Но едва только разморенное притомившееся светило легко касалось заветной черты, отделяющей сегодня от завтра, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, начинал синеть воздух, сгущались сумерки, и легкий ветерок озорно пробегал по глади реки, стремительно улетая в уже темнеющую даль…
И вечер, наконец, дождавшийся своего законного часа, полноправным хозяином шел по затихающему селу.
Дмитрий, глянув на темнеющее небо, тяжело вздохнул. Вот и еще один день пролетел. Как десятки и сотни таких же одиноких равнодушных дней.
Он подошел к калитке Настиного подворья, медленно открыл ее и, сообразив, что хозяйки до сих пор нет дома, неспешно прошел по двору и присел на крыльцо. Задумавшись, просидел минут двадцать.
В соседнем дворе, отделенном от Настиного участка лишь невысоким плетнем, скрипнула дверь, и хозяйка Галина Митрофановна вышла во двор с тазом выстиранного белья. Она вразвалку подошла к натянутым веревкам и стала аккуратно, очень старательно развешивать мокрые вещи.
Митька, приподнявшись с крыльца, громко кашлянул… Митрофановна, ойкнув, испуганно оглянулась.
– Митька! Фу, идол, напугал. Ты чего на чужом дворе делаешь?
– Теть Галь, разве я чужой здесь? – Дмитрий подошел вплотную к плетню и улыбнулся.
– Да ну тебя, Митька. Конечно, не чужой, но ведь доведешь меня до инфаркта своими ночными похождениями. Ты зачем пришел-то? Настя наверняка еще в своей амбулатории сидит.
– Теть Галь, замучился я совсем, – Дмитрий взъерошил светлые волосы. – Разве это жизнь? Утром придешь – еще спит. Вечером приедешь – еще на работе. Припозднишься – уж опять спит. Ни поговорить, ни увидеться, ни новостями поделиться. Будто на разных планетах живем.
Митрофановна, отставив таз с бельем в сторону, деловито подбоченилась.
– Да ведь, она тебе, Митька, не обещала сидеть у окошка и ждать твоего появления! У нее работа вон какая: то одному плохо, то другому. То порежется кто-то, то обожжется… Сам знаешь, один медик на такую прорву людей – попробуй усиди на одном месте!
Дмитрий опустил голову, помолчал, а потом сверкнул повлажневшими глазами.
– Никому другому бы не сказал, а тебе, теть Галь, скажу. Не могу жить без нее, просто сил моих нет! Доведет она меня – задушу своими руками…
Митрофановна испуганно ахнула, свернула пополам мокрое полотенце и сердито замахнулась им на парня.
– Ах ты, ирод! Я тебя сейчас как тресну по башке твоей дурной, чтобы глупости не болтал!
– Да пошутил я, – Митька, хохоча, отскочил он налетевшей на него соседки. – Теть Галь, ты ж меня с рождения знаешь, разве я могу Настьку хоть пальцем тронуть?
– Вот только то, что с малолетства знаю, и спасает тебя от гнева моего кипучего. Паразит такой! Ишь что придумал! Да я за Настюшу любого сама придушу, понял?