Орфей
Шрифт:
И вновь, как той ночью в Крольчатнике, я не увидел, как они подошли к костру. Вновь все тут. Сема раздувает угли, Юноша привычно держится плечо в плечо с Ларис Иванной, Ксюха и Наташа Наша стреляют глазами. Трясущийся Кузьмич едва не ухватил меня за руку.
– Это было майя! Майя! Игорь Николаевич, вы видели?!
Они все были неестественно возбуждены, оглядывались, словно ожидая продолжения, и в то же время жались к занявшемуся огню. Я осторожно освободил рукав. В Доме свет не зажегся, случившееся, кажется, прошло мимо Ежички, и это было главное, что меня занимало. А я лично почему-то даже ошеломления никакого
– При чем здесь... Майя, ацтеки, Кетцалькоатль. Эпоха конкистадоров. Мне было важно, что они громкой паники не устраивали.
– Ах, почтеннейший, что вы понимаете! Ксюша, Наташенька, вы песню слышали?
– Какая-то непонятная. Голова кружилась, мне даже нехорошо стало. И Ксене тоже.
– Это пентатоническая октава, одни из наиболее древних музыкальных строев. А майя, почтеннейший, весьма многозначное понятие. Тоже одно из самых древних, причем пронизывающее все верования и цивилизации. Майей звали мать Будды. Майя в учении Вед - богиня, воплощающая запредельный иллюзорный мир. В индуизме майя - непостижимая сила, чудо, способная чудеса вызывать. И Майя - старшая из Плеяд, дочерей держащего небо Атланта, нимфа гор, которую боги вместе с сестрами превратили в созвездие. Так верили в древних Греции и Риме. А уж потом - Центральная Америка, индейцы Юкатана, иероглифы, майя-письменность...
Взявшись вещать, Кузьмич потихоньку возвращался в свое обычное состояние.
– О чем вы беседовали, почтеннейший? Он ушел... МАГ ушел навсегда?
Я медленно всех их оглядел. Вновь они смотрели на меня и вновь от меня чего-то ждали. Я даже не обратил внимания на слово, которым Кузьмич назвал Перевозчика. Которым Перевозчик называл себя сам. Которым пользовались ОНИ во Втором Зале на Той стороне за Рекой. Невольно я провел по карману, куда спрятал золотую модель кораблика. Под твердым в кармане зашелестело.
– Так сразу и не перескажешь всего, о чем мы с ним говорили, Кузьма Евстафьевич А вы подглядывали, значит, всей честной компанией? По привычке?
– Что вы говорите, Игорь, - вздохнула Ларис Иванна, - мы, например, с Вовиком просто вышли подышать. Ночь так чудесна.
– Чудесна, Лариса, лучше слова не подберешь. Но и чудеса кончаются. Предлагаю - по домам. Отчет завтра. Доброго сна всем.
Мне не хотелось их видеть. Только не сейчас. Я знал, что это пройдет, но сейчас мяе были отвратительны их ожидающие лица. Кролики получили новые клетки, в кормушки засыпан корм, а теперь они еще хотят жвачки для ума. Сема с Бледным затеяли спор о том, как это получалось, что кто бы откуда ни смотрел, горящая черта для каждого проходила по той линии, где визуально начиналось небо. "Что вы говорите, а я все время смотрела себе под ноги, боялась в темноте наступить на какой-нибудь гвоздь!.." Я хотел сказать им о Правдивом, но потом подумал, что они, быть может, знают и так Я повернулся и пошел к Дому, а они, кажется, собирались еще посидеть. "Почтеннейший, так мы в надежде услышать!.. А? Да, Наташенька, я думаю, что да, этот огонь разжигал собственноручно МАГ.
Кстати, друзья, мне сейчас пришло в голову - ведь мы обязаны этот огонь сохранить!" - "Навроде Олимпийского?" - "Ну да! Он будет залогом и символом для нас..." Я еще немного посмотрел из темноты на полыхающие языки. Отсюда было хорошо видно.
Меня догнали шаги. Я узнал их и остановился.
–
– А у тебя красивая жена, Игоречек. Славный чижик. Ты за ней ездил? Где ты ее нашел?
– Ты не поверишь, где я ее нашел.
– Наш Кузьма Евстафьевич правду говорит?
– Насчет чего?
– Насчет того, что тот... ушел насовсем?
– А ты его не знала?
– Так, видела. Один раз. У меня были кое-какие неприятности, он помог выпутаться. Зато потом засадил за колючку.
– Но помог же. Между прочим, костер разжигал я, так можешь Кузьмичу и передать. Обыкновенными спичками.
– Хочешь хохму: Володька тут обжечься умудрился. В первый вечер тоже Лариске костер разводил. Сейчас удивленный...
– Я тоже удивленный. Надо же.
– А тут колючки нет. Я в лес ходила.
– Мне говорили.
– Муравейник нашла.
– И как?
– Так... Спокойно. Молча. Ты что на месте стоишь, не хочешь, чтобы я тебя до твоей провожала?
Костер остался в стороне, не подсвечивал, и уже чувствовалось, что вот-вот начнется рассвет. Ксюхина шея белела в темноте. Волосы она подколола высоко, и за ухом у нее чернела большая, с земляничину, родинка. Я ничего не сказал. Я знал уже давно, просто она, рассказывая тогда, подставила мне другое ухо.
– Да, - сказал я твердо.
– Не хочу.
За лесом послышался рокочущий звук. Он переместился на небо, и я почти сразу нашел вспыхивающий-гаснущий игольчатый огонек.
– Маньяк пролетел...
– Это вертолет. Откуда здесь быть вертолету? И так близко.
– Не туда ты смотришь, Игоречек. Ты на небо смотри выше, а не повдоль. Звезды падают. Вот еще одна...
Быстрый штрих прочеркнул по Кассиопее.
– Желание загадывай.
– Не-а, Игоречек. Не полагалось на Руси на падучую звезду загадывать. К несчастью считалось это. И от человека того, который видел, и от места того бежать надо было без оглядки. А на звезду так и говорилось - "маньяк" - Маньяк пролетел. Не одни вы с Кузьмичом образованные. Звезда упала значит, кто-то умер.
Шум вертолета гудел уже далеко. А Ксюхина шея - совсем близко. Маньяк пролетел. Умер кто-то.
– Игоречек...
– Извини, Ксеня. Я хочу побыть один.
...Я упирался лбом в крутой бок Дома, и это было даже не очень больно.
Может быть, все именно так и должно было кончиться? Может быть, жизнь наша - это сплошные переезды из тела в тело, из Дома в Дом, из Мира в Мир? Может быть, если нужен кто-то, кто помогает нам, кто перевозит, тасует наши души средь Миров, чтобы сохранились Миры, чтобы было, куда душам переходить, то нужен и тот, кто станет якорем своему Миру? И каждому ли дано перейти в следующий Мир?
Перевозчик появляется, не спрашивая согласия Мира, и уходит, не ожидая благодарности. И если делает что-то сверх необходимого для живущих, то лишь из любезности, и не по обязанности. И за сделанное его нужно вспоминать добром, а за пропущенное не укорять. Пусть даже точно знаешь, что больше тебе никто помочь в твоем Мире не может. И не сможет никогда, потому что пока жив ты, Перевозчик здесь больше не появится.
Разве не привык ты уже надеяться лишь на самого себя? Разве не это было главным всегда в твоей работе? Деле твоей жизни? Разные жизни в твоем Мире, и разные в них дела.