Отродье мрака
Шрифт:
Он прыснул, дёрнулся и брезгливо отвернулся от Нессы.
— Мне всё равно, — махнул он, хотя на деле просто не вынес её прямого и настойчивого взгляда, перемежавшегося с непонятым ему запахом.
Арли уселся к колесу, уперев локти в колени, а Несса, довольная своей победой, снова устроилась возле свинокрысов. Небольшой, но столь значительный успех подстегнул её уверенность в себе; она хотела теперь идти до конца, хотела достичь большего.
Долгое время молчали. Потом Несса, не зная, как подступиться к главному, спросила:
— Что с тобой случилось в Хальруме? Где ты пропадал?
— Не твоё дело, — огрызнулся он.
— Ты
— Замолчи! — Арли побагровел от ярости. —Ты понятия не имеешь, как всё было, и тебя это не касается!
— Вы ненавидите меня, потому что я дочь наставника, — продолжала давить Несса, — хотя сами ничем не лучше! Даже ты всегда был заодно с остальными, а ведь они никогда не переставали видеть в тебе человека-без-огня!
— Ну ещё бы, — зло ухмыльнулся Арли. — Ведь я вместе с ними терпел голод и пытки углём, пресмыкался и унижался, служил вальхойны и зубрил давно забытые катехизисы, пока ты играла в свои куклы и поживала не хуже княжны! И ты ещё смеешь нас винить! Привыкай получать что заслужила, а нет — напиши своему папочке в Цитадель, пускай забирает тебя назад!
— Отец мёртв, — понизив голос, сообщила Несса. И тут же добавила, уже громче: — Но почему, почему даже теперь, когда его нет, любой разговор обо мне оборачивается речью о нём? Словно я не достойна того, чтобы обо мне говорить, словно я совсем не существую, а есть лишь его образ, который затмевает вам взор… — она осеклась, сдерживая подступившие слёзы. — Почему вы так одержимы им? Почему ты так одержим им, что ненавидишь меня пуще всего на свете?
Но ей не понадобился ответ. Несса всё поняла, когда увидела скорую перемену в лице Арлинга. На миг он словно потерял самообладание, смутился и уставился в одну точку у себя под ногами. Потом глаза его заблестели, и весь он стал таким растерянным, таким уязвлённым и слабым, что Несса испытала укор стыда. Перед ней теперь был другой человек — не тот импульсивный, заносчивый, необузданный грубиян, готовый превратить в пепел всё, что приходилось ему не по вкусу. Ей предстал напуганный мальчишка, лелеющий внутри необоримую боль, и только что Несса собственноручно выдернула эту боль наружу.
Ну что она могла сказать ему? Что отец никогда не притрагивался к ней? Что она отказывалась верить слухам, разносимым школярами, которые презирали и избегали её? Всё это прозвучало бы так неестественно, так неловко, и, главное, звучало бы как оправдание, — а ведь она не виновата в чужих грехах!
— Мой отец… — она пыталась заговорить, но слова отказывались сходить с губ. — Он… он тебя...
— Замолчи, — негромко, но совершенно уверенно оборвал Арлинг. — Не говори больше ничего, иначе, клянусь Жерлом, я действительно тебя сожгу.
Дважды просить было не нужно. Ни он, ни она больше не проронили ни слова, а просто сидели, едва шевелясь, и слушали, как бьётся в своей стеклянной клетке неукротимое Пламя.
Несса по-прежнему чувствовала вину за то, что увела разговор в болезненные для него глубины, но теперь, по крайней мере, она знала, что кроме взаимной неприязни может разделить с ним что-то ещё — как в этот самый момент они делили тишину. Молчание было важнее любых слов, которые могли бы прозвучать сейчас. И Арли, кажется, не возражал безмолвствовать рядом с ней.
«Это уже ничего, — подумала Несса. — Этому я рада».
Корень
«Ну его нахер, больше никогда в Гроттхуль
не поеду! Нажрался, значица, шёл себе по улице
да чуть канатчику на голову не свалился!»
— пьяный хальрумский стражник.
Всё было сон. Арли проснулся, разбуженный Джошуа, и понял, что Служители в спешке сворачивают лагерь. Ред сидел на тюфяке и, нервно дёргаясь, натягивал на плечи плащ. Под глазами у Джошуа были красные мешки, а близнецы обсуждали покойную мать, явившуюся обоим в наваждении.
— Пожалуй, штрат, — размышлял Грегори. — Наверно, поселился тут, пока люди-без-огня свирепствовали на этом участке дороги.
— Мы не знали! — жалобно оправдывался Друзи.
— Не помним, чтоб тут штраты водились! — вторил Лузи.
— Не корите себя, — отрезал Грегори, убирая песочные часы в сундучок и захлопывая его. — Пришло время уходить. До Гроттхуля уже недалеко.
Арли судорожно потёр виски. Выходит, адепты никуда не пропадали, а он не разговаривал с Нессой возле фургона с Пламенем. Следовательно, и Боннет был жив?.. Досадно. Досадно, но оно и к лучшему. Он дал слабину перед дочерью ублюдка, показал себя с мягкой стороны, а потом…
Потом они сидели в тишине, он слышал её дыхание и боялся уединения. Боялся потому, что наслаждался им. Но раз уж ничего не случилось, раз всё оставалось как прежде, можно было не тревожиться. Арли быстро свернул тюфяк, теша себя тем, что вся беседа ему пригрезилась. Он хотел обрадоваться, но на душе было тоскливо. Так тоскует человек, обретший и в то же мгновение утративший безвозвратно нечто бесценное.
Когда Служители уже выбирались из пещеры, а слуги запрягали в оглобли отдохнувших свинокрысов, Арли поймал на себе её взгляд. Несса взглянула на него — растерянно, робко — и сразу отвернулась, но большего ему и не требовалось.
Сомнений быть не могло — его постиг сон. Но теперь на него навалился иной страх. Страх того, что сон этот был не только его.
Гроттхуль раскинулся в громадной бочкообразной пещере, больше тянущейся вверх, чем вширь. Студёная река Кольдфолд несла воды через её узкие теснины, журча и перетекая из одной в другую, а в центре вливалась в глубокое круглое озеро — столь чистое, что иная знатная дама могла глядеться, как в зеркало, в его прозрачные воды.
Что же отражалось в покойной глади этого озера, в народе прозванного Паэн? Отвечу — весь тот беспорядок, который гроттхульцы по какому-то недоразумению считали своим домом и находили удобным для проживания вот уже много поколений подряд. Над озером громоздились, прижавшись к стенам пещеры, разномастные строения — самых несхожих величин, самых несочетаемых форм, но все из одного материала — прославленной на всю Тартарию гроттхульской древесины. Этаж за этажом поднимались кверху терассы путанных улочек, соединённые верёвочными и винтовыми лестницами, нависали карнизы, фронтоны, вязаные смотровые башни и перегородки. Это была настоящая паутина градостроительной мысли, лишь на первый взгляд хаотичная, в действительности же верная своему — извращённому и разухабистому — порядку.