Отродье мрака

Rotten Apple

— Да, ты прав, юный адепт. Ты совершенно прав: толпа невежественна, коварна, она очерняет и порочит… Ещё в юные годы я сполна усвоил этот урок, как усвоил его ты, и многие из тех, кто стремился найти в себе праведника. Но ты не познал толпу, юный адепт. Ты только покорился ей — не больше и не меньше. Ненависть к толпе делает тебя её частью, любовь — возносит над толпой. Живя, неустанно тверди себе, что люди глупы, лживы, уродливы, — и прекрасны этим уродством. Какие злодейства не творили бы они, как не гнали бы тебя взашей, насмехаясь, —

неси с достоинством своё бремя. Быть звеном меж их пороками и лучезарным светом Пламени — вот высочайшая цель для Служителя.

— Вы смешны, наставник… — простонал Арли, прижимая руку к мучительно болевшим глазам. — Я лучше приму гибель, чем буду жить их освистанным рабом!.. А в ваших словах слышится желание утешить себя домыслами — и только!..

— Вскоре ты поймёшь, — спокойно сказал Грегори, не глядя на него. — Только это и имеет значение. Не признав в людях худшее, ты никогда не разглядишь их восхитительных черт.

Арли хотел было что-то ответить, но в комнату, круша его слух лязгом доспеха, вошёл капитан стражи Норбиус.

— Зверей запрягли, съестного нагрузили, — с нескрываемой неприязнью сказал он. — Леди Эддеркоп хочет с вами проститься, а вы знаете, как она не любит ждать.

Арли, только и мечтавший сейчас о пурпурной темноте, о сладком беспамятстве, с трудом поднял голову и посмотрел в ту сторону, где стоял Грегори. Лишь теперь ему пришла мысль, что старик облачился в походный плащ не без причины.

Размытая до безобразия фигура кивнула. Не терпящим отлагательства тоном хриплый голос сообщил:

— Пора отправляться.

?

У главных городских ворот скопилось немало зевак. Вооружённая боевыми молотами стража, в кольчугах и тяжёлых нагрудниках, оградила бульвар, не пуская любопытных. Слуги привезли леди Эддеркоп в лакированного дерева паланкине, прикрытом тюлевыми занавесками. Когда явились Грегори с Арлингом, все адепты уже стояли возле ворот, завёрнутые в драные плащи, а позади них блеяли, запряжённые в повозки, два свеженьких свинокрыса.

Арли старался не смотреть на братьев. Он стыдился, но даже так слышал их колкие замечания и ехидные смешки. Ред шепнул Махо: «Горяча оказалась компания землероев...», Селвин негромко посмеивался: «Видно, ему в самый раз».

Паланкин опустили на землю, и Эддеркоп, откинув занавеску, вальяжно сошла на мостовую. Она безразлично посмотрела на адептов, потом её взгляд остановился на Арли. Он почувствовал это, и ему опять стало холодно. Тонкая рубаха даже здесь не спасала от прохлады; от мысли, что в этом наряде ему предстоит долгий путь, сделалось не по себе.

Баронесса вдруг подошла к нему, каблуками туфель стуча по мостовой. Он смешался и завертел головой, отыскивая рядом кого-то ещё, к кому она могла обратиться.

— Ну, как спалось? — с лукавой усмешкой спросила женщина. — Не дёргайся же, я по лицу теперь вижу, что всё не по умыслу было. Такая физиономия может быть только у того, кто напился банально, из собственной глупости, —

она посмеялась. — Диву даюсь, Грегори! У вас в ордене о набравшемся Служителе можно легенды слагать!

— Едва ли, — холодно отозвался наставник. Адепты опять захихикали.

— Как бы там ни было, я не просто поиздеваться, — продолжала баронесса. — Слышала, у тебя украли плащ. Конечно, тащиться в нижние кварталы — не самый разумный способ провести время в Хальруме, но мне всё же не хочется, чтобы о моём городе вспоминали как о кишащей ворьём навозной яме. К тому же, сегодня я в хорошем настроении…

Она сделала знак своему лакею, и тот вытащил из паланкина обитый железом сундучок, затем опустил его у ног баронессы и откинул крышку.

— Пускай в вашем обречённом на сокрушительный провал походе вы хотя бы останетесь одеты, — скривив в улыбке край губ, сказал баронесса.

Лакей откинул крышку сундучка. Внутри, свёрнутый, лежал густо-серый плащ из расшитого чёрным шёлка. Арли не мог разглядеть плащ в подробностях, но опустился на колени, чтобы ощупать. Ткань была гладкой и тёплой, хотя слегка загрубевшей — видно, давно не надевалась. Тонкая, кропотливо исполненная вышивка изображала длинную ящерицу, обвивавшую плащ кольцом своего вытянутого тела, как бы заключая владельца в тугие объятия.

Арли медленно вытащил плащ и накинул его на плечи. Никто из адептов уже не смеялся — одеяние облекало его превосходно, как если бы он вылез в нём из материнской утробы, и гармонировало с его отросшими серыми волосами.

Баронесса с довольным лицом разглядывала его.

— Это был плащ моего последнего любовника, — сказала она. — С тех пор как мы расстались, смотреть на эту тряпку было тошно, а избавляться жалко. Но тебя, разумеется, его подноготная не смутит — всё лучше, чем трястись от холода.

Арли неуклюже склонил голову, чувствуя, что плащ уже начисто стёр из его памяти такую вещь, как холод.

— С-спасибо… спасибо вам.

Эддеркоп насмешливо улыбнулась его скверным манерам. После этого её взгляд обратился к стоявшей недалеко от адептов Нессе.

— Всё-таки не останешься, девочка?

— Да, — сказала Несса, выступая вперёд. Теперь на ней уже не было платья: она переоделась в кожаные брюки, перехваченные кушаком, и короткую кожаную рубаху. — Я благодарна вам за готовность меня оставить, но должна идти.

— Досадно. Надо сказать, это глупое решение, — отозвалась баронесса. — Глупое, но о смелое. Надеюсь, ты не пожалеешь.

— И я надеюсь, — вздохнула Несса.

— Грегори, я послала в Гроттхуль письмо, — сказала Эддеркоп, повернувшись к старику. — Могла бы и с вами послать, но тогда Крылан решит, что мы в сговоре, а это будет весьма ни к месту. Он в последнее время стал подозрителен, с ним будет нелегко. Ну да что там — будешь с ним столь же обаятелен, как был со мной, не так ли? И попытайся вразумить его на переговоры — в конце концов, это в его интересах.