Перед бурей

Майский Иван Михайлович

гимназисты учительский персонал. Какие люди! Какие

типы!

Директор гимназии — «русский чех» Мудрох. Не знаю,

какой ветер занес его из родной Чехии в Россию, но знаю,

что он прочно окопался и пустил крепкие корни в бюро

кратической машине своего нового отечества. Высокий,

толстый, с гладко причесанными на пробор седыми волоса

ми, он редко показывается гимназистам. Он вообще не

любит двигаться, а сверх

того, считает, что того требуют

142

интересы субординации и дисциплины. «Народ» не должен

слишком часто и близко видеть своего «властителя»—нет,

не должен. Иначе исчезнет «расстояние», потеряется «ува

жение», начнется «анархия». Мудрох сидит у себя в дирек

торском кабинете, подписывает бумаги, вызывает к себе

учителей. Говорит Мудрох сухим, скрипучим голосом, с

сильно выраженным иностранным акцентом, брызжет при

этом слюной и в такт словам делает равномерные движе

ния рукой. Кажется, будто он заколачивает мысли в голо

ву своего слушателя, как молоток заколачивает гвозди.

Учителя не любят Мудроха и с удовольствием рассказыва

ют о нем всякие сплетни и анекдоты. Гимназисты Мудроха

просто ненавидят — за его высокомерие, за его бездуш

ный формализм, за его мертвенный, но весьма эффектив

ный бюрократизм...

Инспектор гимназии — Соловьев. Полная противополож

ность директору по внешности и характеру: маленький,

кругленький, необычайно подвижный, он, точно шарик, це

лый день катается по коридорам, классам, уборным, совер

шенно не давая жить гимназистам. Лысина Соловьева бле

стит издали, на маленьком носу потешно торчат стальные

очки, на висках забавно топорщатся клочья нечесаных се

доватых волос. Соловьев — гроза гимназии. Он везде и

нигде. Он внезапно вырастает пред каждой собравшейся

группой учащихся, неожиданно ловит каждого преступив

шего правила гимназиста и тут же, на месте, творит суд и

расправу. То и дело слышится:

— Почему у тебя расстегнута пуговица?.. Стань стол

бом!

— В чем это ты перемазал руки? В чернилах?.. Стань

столбом!

— Что это у тебя там, в рукаве? Покажи, покажи! Не-

бойся!.. Эхе! Папироса!.. Стань столбом!

Таких «столбов» Соловьев натворит десятка два и затем

на четверть часа убегает в учительскую. Но ему там не

сидится. Он вновь появляется в коридоре и начинает опять

творить. Почему-то гимназисты окрестили Соловьева име

нем «Чиж». И как только он показывается на одном конце

коридора, так по всей его длине, точно

какой-то лесной

разбойный клич, несется предостерегающе:

143

— Чи-и-ж! Чи-и-ж!

Соловьев приходит в ярость, кидается на первого попав

шегося, хватает его за шиворот и, тыкая носом в стену,

бешено кричит:

— Ты кричал! Ты кричал! Стань столбом! Стань

столбом!..

Учитель латинского языка — Михновский. Высокий, ры

жий, с круглыми золотыми очками, сквозь которые он лю

бит смотреть на ученика «пронзительным» взглядом. Он

знает свой предмет и считает, что это — «пуп» гимназиче

ской науки. Он так именно и выражается: «пуп». Все пре

подавание Михневского построено на системе жестокой

зубрежки. Никакого другого метода он не признает. Мы

читаем с ним Цезаря, Виргилия, Горация, но мы не имеем

ни малейшего представления ни об этих авторах, ни об их

эпохе, ни об условиях их творчества и развития. Мы знаем

лишь отдельные строчки и стихи. На сегодня нам задано

выучить пятнадцать строчек из «Галльской войны» Цезаря,

назавтра нам задано выучить двенадцать стихов из «Ме

таморфоз» Овидия, на послезавтра нам задано выучить

«Оду» Горация и т. д. Мы выучиваем, но не понимаем, по

чему Цезарь так интересовался войной с галлами, а Ови

дий писал о превращениях. Однако если ученик бойко про

износит и переводит отрывок, Михновский доволен. Если

же нет...

— Никуды не годится! — гремит его голос.

И затем в классном журнале против соответственной

фамилии каллиграфическим почерком с сладострастной

медлительностью выводится «двойка». Но это было бы

еще полбеды. Самое худшее начинается после того. Мих

новский возводит очи к грязному потолку и, сделав благо

честивый вид, приступает к «словосечению» своей жертвы.

Он долго, нудно, противно измывается над гимназистом, то

и дело показывая классу свои черные гнилые зубы. Кажет

ся, будто Михновский бесконечно жует этими зубами длин

ную, тоскливую резинку. «Всю душу измотает», говорят

о нем ученики и при этом раздраженно плюются.

А вечером Михновский бродит, как тень, по Любинско-

мy проспекту, ловит и записывает в книжку гимназистов,

оказавшихся на улице позже восьми часов...

144

Учитель русского языка—Воронин. Мрачный, сосредо

точенный, с шатеновой козлиной бородкой и

ярко-красным