Перед бурей

Майский Иван Михайлович

носом, выдающим его пристрастие к алкоголю. Про него

рассказывают, что, приехав в Омск лет десять назад, он

был полон либеральных стремлений и добрых намерений.

Однако жизнь очень скоро показала ему свои шипы. На

чальство преследовало Воронина, семья быстро росла,

положение становилось безвыходным. Воронин не сумел

«приспособиться» к окружающей среде и просто «сломал

ся». Его надлом принял слишком частую в те времена фор

му: он стал

пить. Воронин — прекрасный преподаватель; он

хорошо знает предмет, он умеет понятно изложить самое

трудное правило, он идеально справедлив, у него нет «лю

бимчиков» и «пасынков». Но Воронин пьет, жутко пьет.

Иногда он является в класс с красным, возбужденным ли

цом, с горячечными глазами и запахом перегара изо рта.

Иногда он вдруг совсем исчезает на два-три дня,—тогда

все знают: Воронин запил. Потом он приходит в гимназию

бледный, сердитый, бешено раздражительный. В такие ми

нуты каждый из учеников трепещет, как бы на него не об

рушился страшный гнев учителя. Но в общем все-таки гим

назисты относятся к Воронину хорошо: они уважают его за

знание дела и справедливость. И, кроме того, они смутно

понимают внутреннюю трагедию этого человека и сочув

ствуют ему...

Учитель истории — Борткевич. Человек округлых форм

и сибаритских наклонностей. Большой говорун и острослов.

Когда он садится на кафедру и каким-то игриво-небреж

ным жестом вскидывает на свой плоский нос пенсне, весь

класс замирает в ожидании чего-нибудь «интересного».

И Борткевич редко обманывает эти ожидания. Сегодняш

ний урок—об Александре Македонском (конечно, в глубоко

мысленной интерпретации знаменитого Иловайского), но

для Борткевича это не имеет ни малейшего значения. Он

подходит к доске и мелом быстро рисует две линии —

острый угол и полуокружность. Затем, сделав хитрое лицо

и

раздвинув почти до ушей узенькие щелочки своих глаз,

он обращается к великовозрастному ученику, сидящему на

второй парте:

— Киселев, скажи, что тебе кажется более красивым:

угол или полуокружность?

145

Киселев в недоумении смотрит на Борткевича, потом на

класс, потом опять на Борткевича и, в конце концов, нере

шительно отвечает:

— Ну, допустим, полуокружность, хотя...

— Вот то-то же, — в восхищении перебивает его Борт

кевич. — Конечно, полуокружность! А почему?

На это Киселев уже совершенно не знает, что сказать.

Тогда Борткевич вновь подымается на кафедру и с торже

ством провозглашает:

—

А потому, что человеческому глазу округлость легче

воспринимать, чем углы... Оттого-то женская фигура счи

тается более красивой, чем мужская.

Класс громко ржет в ответ на последнее замечание

учителя.

Борткевич оправдал возлагавшиеся на него надежды.

Потом мы переходим к учебе. Борткевич спрашивает,

Борткевич говорит, Борткевич комментирует события про

шлого. Но если вы послушаете его в течение нескольких

месяцев, то должны будете притти к выводу, что вся исто

рия есть, в сущности, лишь история царей и сальных анек

дотов. Не вполне ясно, любит ли Борткевич царей, но зато

в сальных анекдотах он понимает толк. Ого! Еще как по

нимает! Он знает их сотни и всегда рассказывает их смач

но, захлебываясь от удовольствия, с энтузиазмом.

Еще бы! Борткевич имеет репутацию первого ловеласа

в городе. Об его любовных похождениях рассказывают са

мые невероятные истории. Рассказывают и при этом, пока

чивая головой, недоуменно прибавляют:

— И чем только берет, подлец?! Добро бы, красавец

был, а то ведь, прости господи, смотреть не на что: ни

кожи, ни рожи...

Учитель словесности — Петров. Молодой, белобрысый,

с лихо закрученными усами и наглыми голубыми глазами.

Вид такой, что невольно хочется сказать: «Из молодых, да

ранний». Способен, недурно знает русскую литературу, по

нимает в ней толк. Но прежде всего и раньше всего —

карьерист. Прекрасно гнет шею перед начальством и по

трафляет ему антисемитизмом. Однако не хочет ссориться

с гимназистами и щеголяет перед ними либеральной дема

гогией. Непрочь иной раз, особенно подвыпивши, поплясать

без мундира, в рубашке, с учениками, но еще более скло-

145

нен доносить директору «на крамольное вольномыслие»

своих питомцев. О Петрове говорят: «Он далеко пойдет».

Но именно поэтому гимназисты, несмотря на все усилия

Петрова, не чувствуют к нему доверия. Они отдают долж

ное его уму и знаниям, но общее мнение гласит: «Сколь

зок, как угорь, — продаст ни за грош...»

Учитель французского языка — Гален. Красивый брюнет

лет под пятьдесят. Черные волосы с яркой проседью. Го

ворят, в прошлом был парикмахером, и действительно от

него и сейчас несет запахом фиксатуара и душистого мы

ла. Учебой занимается мало, а больше все строит страш