Перед бурей

Майский Иван Михайлович

этого не было. Основные линии моего духовного развития

оставались те же, что и раньше, однако лето в Кирилловне

и особенно роман Шпильгагена не прошли для меня бес

следно. Я сделал несколько шагов вперед по пути, кото

рым шел, и теперь многие вещи стали мне представляться

в ином свете, чем до того. Главная перемена состояла в том,

что во мне проснулось чувство к р и т и к и существующего

порядка. А отсюда, уже в дальнейшем, пришли протест

против этого

порядка и участие в революционной борьбе за

его разрушение.

Впрочем, осенью 1898 года первое проявление моих но

вых настроений носило несколько пестрый и хаотический

характер. Я всегда много читал, но теперь я стал погло

щать книги и журналы целыми грудами. Никто не руково

дил моим чтением, и я спешно, упорно, в состоянии какого-

то перманентного умственного возбуждения, всасывал в

себя самые разнообразные мысли, чувства, образы, сведе

ния, факты из всех областей человеческого бытия. Проис

хождение вселенной, проблемы нравственности, вопросы

социальной борьбы, планетная система, молекулярное

строение тел, философия Сократа, искания Фауста, откры

тия Пастера, религия Магомета, симфонии Бетховена — все

это и многое другое совершало бешеный хоровод в моей

голове. У меня все время было такое ощущение, точно

меня привели к богатому столу, который ломится иод

тяжестью самых великолепных и изысканных яств, и

сказали: «Ну, насыщайся!» Я страшно голоден и с жадно

стью набрасываюсь на кушанья. Ем все, что попадается

под руку, без ножа и вилки, в диком беспорядке, поболь

ше напихивая в рот, с одной мыслью в голове:

«Лишь бы поскорее насытиться, а там все как-нибудь пере

варится».

Мало-помалу, однако, из этого хаоса стали вырисовы

ваться очертания какого-то смутного, постепенно склады

вающегося порядка. Мое чтение все больше стало концен

трироваться на таких именах, как Писарев, Добролюбов.

Некрасов, Щедрин, Герцен, Гейне, Шиллер, Байрон. А мои

мысли стали все больше кристаллизоваться на выводе, что

140

самым большим грехом человека является у м с т в е н н а я

т р у с о с т ь, что величайшей добродетелью является у м-

с т в е н н а я с м е л о с т ь и что лучшее средство для

борьбы с умственной трусостью есть о р у ж и е к р и т и к и ,

которое я тогда почему-то именовал «скептицизмом».

Но на что я мог в первую очередь направить острие

своей критики? Очевидно, на то, что в ту пору больше все

го составляло окружающий меня мир, чем я больше всего

болел, что доставляло мне больше всего неприятностей и

огорчений, — короче говоря, на г и м н а з и ю . Одно слу

чайное обстоятельство в сильной

степени способствовало

такому выбору. Я прочитал у Писарева, которым в то вре

мя очень увлекался, блестящую критику постановки выс

шего образования в России 60-х годов прошлого века в

статье, озаглавленной «Наша университетская наука». Эта

статья произвела на меня огромное впечатление. И сразу

же в моей голове встал вопрос:

— Ну, а как обстоит дело с нашей гимназической

наукой?

Итак, мишень была найдена. Материала же для стрель

бы по мишени было сколько угодно.

Гимназия! Когда я сейчас произношу это слове, в моей

памяти невольно встает целая галлерея давно забытых

картин и образов...

Желтое двухэтажное каменное здание, с большой ико

ной над входной дверью. Длинные полутемные коридоры, в

которых даже в самый жаркий летний день почему-то хо

лодно. Выкрашенные в серую краску классы с рядами жел

то-грязных, изрезанных ножами, забрызганных чернильными

пятнами парт. В каждом классе такая же, пострадавшая

от времени и «бурь» кафедра, а по обе стороны ее — черные

доски с губками и мелками. Большой актовый зал в конце

нижнего коридора, где нас, гимназистов, изредка собирают

по торжественным дням и где в промежутки между ними

мы занимаемся гимнастикой. Широкий двор с несколькими

тощими деревьями, где с шумом и гамом в теплые дни мы

проводим большую перемену. Здесь можно побегать, по

кричать, поиграть в пятнашки, покрутиться на гигантских

шагах или подняться на руках по лестнице или канату.

В конце двора низкий, точно приплюснутый деревянный

дом — квартира директора. Это особый мир, отделенный

141

Омская гимназия тех времен.

от гимназии невысоким почерневшим забором, откуда ча

сто доносятся вкусные запахи и аппетитный стук ножей по

тарелкам. Там иногда смутно мелькают женские силуэты,

возбуждающие любопытство гимназистов. Но туда нам до

ступа нет. Оттуда нами только правят...

Хмуро, неуютно, холодно, неприветливо в этом двух

этажном желтом здании. Оно не привлекает, а отталки

вает. Каждый лишний час, проведенный здесь, кажется

потерянным.

Но дело не только в здании.

Вот наш «гимназический Олимп», как иронически зовут