Перед бурей
Шрифт:
и различными подробностями рассказал ей содержание
этого знаменитого произведения. В связи с моими астроно
мическими планами и занятиями оно меня сильно волно
вало. Пичужка тоже очень заинтересовалась фантазией
английского писателя. Сидя на берегу тихой подмосковной
речки, мы долго обсуждали вопрос о возможности межпла
нетных сообщений. Я рассказал Пичужке в этой связи все,
что знал о Марсе и его «каналах», лет за двадцать
тем зарисованных итальянским астрономом Скиапарелли.
Теперь эти каналы совершенно развенчаны и признаны чуть
ли не продуктом слишком живого воображения их «авто
ра». Но тогда в них верили серьезные ученые, усматривая
в наличии каналов доказательство существования на Марсе
133
высших форм жизни, подобных тем, какие существуют на
Земле. Многие при этом полагали, что марсиане должны
стоять по уровню культуры значительно выше земного че
ловека. Закончив свое изложение, я прибавил, что больше
всего на свете хотел бы побывать на Марсе.
— Ну, а если бы ты погиб при этом? — с некоторым
раздумьем спросила Пичужка.
— Я готов рискнуть! — горячо ответил я. — Я отдал
бы жизнь за такой полет.
Пичужка казалась заинтересованной и долго расспра
шивала меня о технических возможностях столь смелого
предприятия. Я выложил перед ней весь тот научно-фан
тастический материал, который ранее почерпнул у Жюля
Верна и Уэлса. Пичужка слушала очень внимательно, и
у меня было такое впечатление, что она «благословляет»
меня на отважную попытку. Вдруг какая-то тень прошла
по лицу Пичужки, она круто повернулась ко мне и голо
сом, в котором слышалось скрытое раздражение, неожи
данно выпалила:
— Тетя все-таки права: ты—ужасный эгоист, Ваничка!
Я был поражен до глубины души.
— Эгоист? — в недоумении спросил я.
— Ну, подумай, — с горячностью отвечала Пичужка, —
тебя здесь все любят, о тебе заботятся, тебя воспитывают,
стараются удовлетворить каждое твое желание, а ты что?
Ты готов наплевать на всех ради своего удовольствия ле
теть на этот проклятый Марс и неизвестно зачем ломать
себе голову. А ты подумал о своих родителях, обо всех
нас?
Я стал энергично возражать и апеллировать к толстой
книге о «Мучениках науки», которую мы с Пичужкой чи
тали за несколько лет перед тем. Но Пичужка ничего не
хотела слушать.
— Нет, ты просто черствый, бессердечный человек...
Вместо сердца у тебя электрический прибор!
Мне стало грустно. Мать уже
сухости и
черствости. Тетки при каждом удобном и не
удобном случае твердят, что у меня «нет сердца». И вот
теперь Пичужка, мой лучший друг, говорит об «элзктриче¬
ском приборе»... Неужели я уж так плох? В душе моей
подымался глубокий внутренний протест, но я не был
вполне, уверен в своей правоте. Я подумал немного и
сказал:
134
— Видишь ли, Пичужка, мне кажется, что я принадле
жу к той породе людей, у которых разум преобладает над
сердцем... Я — человек не сердечных, а головных стра
стей.
Эти случайно вырвавшиеся у четырнадцатилетнего маль
чика слова оказались пророческими. Правильность их
была подтверждена опытом всей моей последующей жиз
ни.
В памяти у меня встает и еще один случай. Сидя на
лавочке, неподалеку от нашей дачи, мы с Пичужкой «ре
цензировали» гётевекого «Фауста». Нам обоим очень
нравилось это великое произведение, хотя всей глубины
его мы тогда, конечно, не понимали. Это сказывалось,
между прочим, и в том, что особенное наше внимание при
влекали не Фауст и Мефистофель, а Гретхен. Мы горячо
обсуждали ее трогательно-нежный, наивный образ, причем
я с несколько показной развязностью заявил:
— Нет, Гретхен — героиня не моего романа!
Пичужка возражала и при этом пустилась в длинные
рассуждения о философии, морали и вечной женственности.
Она, между прочим, в этот период почему-то была убе
ждена, что «полная жизнь» женщины кончается в во
семнадцать лет! Поэтому не было, пожалуй, оснований
сожалеть о «преждевременной смерти» Гретхен. Пичужка
впала почти в пессимизм, говорила грустно-пониженным
тоном, так что и я невольно поддался ее настроению.
Потом она оторвалась взглядом от земли, на которую
упорно смотрела во время своих «размышлений вслух»,
как-то изящно, по-кошачьи, повернулась и подняла голову
кверху. Был яркий летний день. По глубокому синему небу
медленно ползли блестящие белые облака. Солнечные лучи
заливали деревушку, луга, невдалеке темневший лес. Пи
чужка вдруг вскочила с своего места и, совсем преобра
зившись, воскликнула:
— Как тебе нравится мое новое платье?
Она закружилась на месте так, что ее синяя сатиновая
юбочка стала широко раздуваться по ветру. Я похвалил