Песочные часы
Шрифт:
Потом полегчало. Врач не зря взял с меня деньги за услуги — голова гудеть и кружиться перестала. Ума ни приложу, как я в тот день не упала в обморок, как смогла ходить по улицам, разговаривать с людьми?
Прописанные лекарства исправно пила, приплачивала старушке несколько медяков в неделю, чтобы на столе было мясо, а не только курица. Фруктами, увы, баловать себя каждый день не могла — слишком дорого, так что довольствовалась яблоками прошлого урожая.
К поискам работы приступила, когда приступы тошноты практически прекратились, то есть в марте.
Март —
Скучает ли он по мне, плачет ли так, как иногда, уткнувшись лицом в подушку, рыдаю я? А потом принимаю двойную дозу успокоительного, потому что боюсь навредить малышу внутри себя. Я всё чаще думаю о нём, гадаю, кто родится, на кого он будет похож. Если бы не он, я бы, наверное, сошла с ума. Только любовь к нему, мысли о нём помогают пережить двойную потерю.
Они снятся мне по ночам, и я теперь покупаю снотворное, чтобы не видеть их лиц, не слышать последних слов, эхом отдающихся в голове.
Слёзы… Когда никто не видит, я позволяю себе плакать и днём. Пару минут, не больше. На людях стараюсь держать себя в руках: жалость только бередит раны.
Работу я нашла, но, разумеется, не продавщицей в лавке — туда без документов девушку с улицы не возьмут. Так что мне была прямая дорога либо на постоялый двор, либо трактир.
Устроилась в 'Сломанной подкове' — мыла посуду, прибиралась, помогала кухарке с готовкой. Кроме меня там работала ещё одна девушка, подавальщица.
От старушки пришлось съехать — мой постоялый двор находился на другом конце города.
Продав серьги с бриллиантами и потратив часть своих денежных сбережений, купила домик в двух минутах ходьбы от места работы. Он не шёл ни в какое сравнение с нашим в Кеваре, но и такая крыша над головой подойдёт. Маленький, втиснутый между табачной лавкой и домом молочника. Из окон виден мой постоялый двор. Кухонка, кладовка, нечто вроде прихожей и две комнаты в мезонине.
С соседями я ладила, особенно с женой молочника, которая частенько приносила мне что-то вкусненькое, вроде домашнего пирога.
Ела в 'Сломанной подкове' в счёт жалования.
Чтобы выправить себе документы, недели две провела, обивая разные пороги, десятки раз рассказывая душещипательную историю о вдове, то есть мне. То, что кеварийка, говорить не стала, назвав в качестве родины другое государство в долине Старвея. Якобы мы ехали в Дортаг по делам мужа, но в горах нас накрыла лавина, под которой сгинули почти все мои спутники, в том числе, супруг, и наши вещи.
Поверили. Впрочем, за деньги не могли не поверить, и внесли в списки жителей Сорры.
Цейхи просачивались сквозь пальцы, как вода. Казалось, что их так много, но всё когда-нибудь кончается. Мне повезло, что они закончились уже после родов.
В последние два месяца я не работала — тяжело было. Пришлось даже нанять временную помощницу — не могла ходить на рынок, прибираться в доме, воды принести и нагреть. Готовила сама, но что-то простое, не
Помощница сначала была приходящей, потом жила со мной — чтобы было, кому акушерку позвать. Не мышей же просить! А до соседей могу не дойти — вдруг ещё с лестницы упаду?
Утром двенадцатого сентября (дату узнала от акушерки, у меня календаря не было) я родила девочку. Назвала её Сагарой. Имя было дортагским, но мне понравилось. А ещё в нём были первые две буквы родителей малышки — меня в Сорре знали как Арону.
Мы с Сагарой обе были свободными — мой браслет торхи легко снялся, стоило мне оказаться в Дортаге. Я не выбросила его, а закопала за городом, чтобы никто не нашёл. И чтобы не напоминал о прошлом.
Первые три месяца после родов Латиша, моя помощница, всё ещё жила у меня. Теперь на её долю выпала и готовка: я едва справлялась со стиркой, кормлением и заботой о дочке. Она, кстати, была больше похожа на меня, чем на отца, родилась не чистой нориной, а с несколькими прядями обыкновенных, однотонных волос. Но это я узнала позднее, пока же видела только её сине-зелёные глазки, которые постепенно темнели, но пока не грозили стать карими. Наверное, будут, болотными.
Но нос, всё же, его.
В отличие от Рагнара, Сагара часто плакала, плохо спала и, в довершение моих бед, умудрилась заболеть в первый же месяц своей жизни. На её здоровье я и истратила почти все свои сбережения. На её здоровье, на её одежду, игрушки, коляску — хотелось, чтобы у дочки было всё самое лучшее. У моего маленького чуда.
Себя я не баловала, одевалась просто, если вещь по какой-то причине приходила в негодность, не выбрасывала, а пыталась починить. Только ела хорошо, чтобы молоко не пропало.
Потом с Латишей пришлось расстаться — слишком накладно. Жемчуг продавать не хотелось, а без жемчуга мы помощницу не потянем. Да и Сагара покрепче стала. Посидев с ней ещё месяц, решила, что пора снова выйти на работу.
Дочку брала с собой, благо хозяин не возражал. Спасибо ему, что разрешил вернуться. Наверное, всё дело в оплате — невелика она, чтобы много желающих нашлось. Он нанял какую-то девушку, но она чем-то ему не подошла, раз уволил.
Потом, когда дочка ещё немного подросла, начала есть тщательно протёртую пищу и понемногу пить что-то, помимо грудного молока, я стала отдавать её на полдня соседке — знала, что на неё можно положиться. Забегала к Сагаре, кормила её и снова убегала на работу. Всё-таки она мне в 'Сломанной подкове' мешала, делала вполовину меньше, чем должна была, всё время на дочь отвлекалась.
Сейчас, правда, беспокоилась, в первые недели сердце было не на месте, всё казалось, что с Сагарой что-то случилось, что она заболела, бегала к молочнице по десять раз на дню, но потом успокоилась.
Малышке у неё нравилось, за ней хорошо приглядывали, сказки рассказывали, даже гуляли и пелёнки меняли. У соседки ведь трое детей, опыт куда больше моего. Кажется, с ней дочка даже здоровее стала. И активнее — я-то с ней играть не могла, времени не было, а молочница не одна домашнее хозяйство вела.