Песочные часы

Романовская Ольга

Пару раз попыталась завести разговор с Сарой о том, можно ли разыскать родных, существуют ли какие-то списки пленных, но она лишь сочувственно вздыхала.

— Кто ж теперь знает, что стало с твоими родителями, тем более, если мать определили в хыры. Хыры долго не живут, разве что им попадется очень хороший хозяин. Вот если бы ты искала торху, тогда был бы шанс. А так… — махнула рукой она.

Но я не отчаивалась, надеясь когда-нибудь вернуться на родину.

Мне хотелось сбежать, но бежать я не могла, вот и плакала по ночам в подушку. Сердце щемило от тоски; иногда казалось: вот закрою глаза, открою снова — и все обернется сном, я проснусь

в своей кровати, услышу голос мамы, поем, оденусь, побегу в школу. Но это был не сон, а реальность.

Мои заплаканные глаза беспокоили Сару, она все давала мне успокоительное, но оно не помогало. Шмыгая носом, тоскуя по дому, я несколько раз испортила десерт и посадила пятно на какую-то книгу, после чего библиотекарь строго-настрого велел мне не появляться на пороге его владений с платком в руках. За книгу мне влетело: она оказалась редкой.

Особенно мерзко становилось, когда к нему приезжали гости, оценивающе смотрели на меня, интересовались происхождением, а потом небрежно бросали: 'У меня тоже торха из кевариек, хорошие они девочки'. И заводили разговор о своих рабынях, обсуждая их, словно лошадей. С таким безразличием упоминали о том, что велели прилюдно высечь хыру за выпитый без разрешения стакан молока, как сменяли одну девушку на другую, рассуждали на тему, стоит ли тратиться на врача, если они заболевали, придумывали изощренные наказания за малейшие провинности.

Один такой разговор вышел мне боком. Сосед виконта с особой циничностью, смакуя подробности, рассказывал о своих методах воспитания непокорных рабов. Потом вскользь посетовал, какой они хлипкий народ. Когда речь зашла о глумлении над пятнадцатилетней девочкой, оказавшейся недостаточно красивой для торхи, я не выдержала и с эмоциональным: 'Сволочь!' плеснуло в лицо норну вином.

— Да как ты смеешь, безродная дрянь, потаскуха! — мужчина подскочил, хотел ударить меня по лицу, но Тиадей перехватил его руку.

— Она моя, не забывай этого, — прошипел он, только тон его голоса сулил угрозу не только мне, но и ему.

Увернуться я не успела, лишь жалобно взвизгнула, когда меня схватили за волосы и пригнули голову к столу, при этом я больно ударилась виском.

— Ты что себе позволяешь?!

Пощечина обожгла щеку.

Я ногтями вцепилась в его руку, пытаясь освободиться от хватки коннетабля.

— Что, так и не поняла, что натворила? — стало трудно дышать, когда он сжал мое горло. Я тут же присмирела, перестав вырываться. — То-то же! В моей власти убить тебя или оставить в живых, ты и твоя жизнь целиком и полностью зависите от меня.

Хозяин отпустил меня, и, судорожно глотая ртом воздух, я сползла на пол. Но наказание на этом не закончилось. По приказу виконта двое слуг выволокли меня во двор к столбу и затянули на руках специальные петли.

Пот струйками катился по моей спине: я слишком хорошо знала, что творится у этого столба. Степень наказания зависела от провинности: иногда пара ударов розгами, иногда часовое истязание плоти кнутом и плетью. На моей памяти на столбе никто не умер, но до полусмерти одного паренька запороли: он пытался бежать, украв деньги заснувшего прямо в конюшне конюха.

Мои конвоиры сочувствующе взглянули на меня.

— Ты погромче кричи, пожалобнее, слезно прощения у господина норна проси, тогда меньше достанется, — посоветовал один из них.

Потом появился хозяин в сопровождении гостя; последний остался наблюдать в стороне, а виконт направился ко мне; поигрывая хлыстом.

Если бы с меня сняли

одежду, было бы больнее, но и этого хватило, чтобы усвоить урок: всегда держи свои мысли при себе. Повезло, что Тиадей бил не со всей силы и по разным местам, а то бы я не отделалась синяками и парой царапин на руках.

Когда плеть впервые обожгла кожу, я вскрикнула и прикусила губу. Потом я лишь судорожно вздрагивала всем телом. Слюна приобрела солоноватый привкус: губу я прокусила. Наверное, следовало разрыдаться, но глаза, как назло, были сухи.

Отсчитав семь ударов и решив, что с меня достаточно, хозяин велел отвязать меня и обернулся к гостю:

— Вы довольны?

— А не мало будет? Она же оскорбила меня!

— Оскорбила и сейчас попросит прощения. На коленях. И поцелует ноги. Ну, зеленоглазка, я жду, а то добавлю парочку ударов. Она еще молодая, прошлой зимой себе взял, поэтому не стоит наказывать слишком сурово.

Морщась от боли, раздиравшей мою спину и плечи, я под пристальным взглядом виконта подошла к обиженной благородной сволочи, опустилась перед ним на колени, тут же измазавшись в грязи и навозе, и, пробормотав: 'Мой норн, прошу простить неразумную тварь', поцеловала его сапоги. Не знаю, как гостя, а хозяина мои извинения устроили, и он разрешил мне идти.

Проклятый норн, которого я облила вином, осклабился и пробормотал, так, чтобы слышала только я:

— То, что ты получила, подстилка, — только начало! Наемники умеют бить так, что никто следов и не заметит. Еще молить будешь, чтобы тебя просто всем скопом отымели. Коннетабль, шлюшка, ведь не всегда рядом будет.

Одарив его полным ненависти взглядом, я промолчала и заковыляла к крыльцу. Кажется, я нажила себе второго врага. После такого обещания в деревню страшно одной ходить. Да и не одной тоже. Он ведь прав, можно нанять наемников и остаться чистым перед законом. А те только рады будут развлечься.

В холле я столкнулась с Сарой, которая без лишних слов влепила мне вторую пощечину за сегодня и прошипела:

— На кухню, живо!

Кое-как отмывшись от крови и грязи, я сидела возле очага. Сердобольная хыра принесла мне чей-то балахон и согласилась постирать мою одежду. Отправить ее в свою комнату за чистой я не решалась: не хотелось, чтобы женщине влетело из-за меня. Она была лет на десять старше меня, тихая, задумчивая. На первый взгляд над ней никто не издевался: никаких порезов, ушибов, ссадин, только застарелый след от ожога на руке. Хыра хорошо готовила, поэтому ее взяли помощницей кухарки.

Шлепая босыми ногами по полу, подоткнув и без того короткий подол, она носила из колодца ведра с водой, заполняя лохань с моими вещами. Кожа загорелая, на ногах и руках огрубевшая; волосы косо обстрижены и собраны в хвостик обрывком бечевки.

Мне хотелось расспросить ее о жизни, но мешало присутствие кухарки, под чьим чутким руководством две другие хыры мыли посуду и до блеска драили котлы, кастрюли и сковородки.

Синяки напоминали о себе при малейшем движении, содранная кожа на предплечье, раздраженная водой, саднила так, что на глазах выступили слезы. Я не стала их сдерживать и молчаливо расплакалась, кляня свою судьбу. Сжавшись в комочек лицом к огню, я смотрела на языки пламени, пожиравшие поленья, и мечтала умереть. Это ведь несложно: пойти, задвинуть заглушку дымохода, засунуть голову в печь и просто ждать. В замке столько комнат, какая-нибудь да будет пустовать, получаса мне вполне хватит, может, даже меньше. И все кончится: унижение, стыд, боль…