Под куполом
Шрифт:
На этот раз зевнул уже он.
– Долго ли ты сможешь так держаться?
– спросил Твич. Из его голоса пропала вся игривость.
– Я спрашиваю только потому, что теперь ты единственный, кого сейчас имеет наш город.
– Сколько надо, столько и буду. Меня беспокоит лишь то, что из-за усталости я могу что-то напортачить. Ну, и столкнуться с чем-то, что выходит за рамки набора моих умений, - он вспомнил Рори Динсмора… и Джимми Серойса. О Джимми думать было труднее, потому что Рори был уже недосягаем для возможных медицинских погрешностей. Ну а Джимми…
Расти представил себя в операционной, как он прислушивается
«Храни меня, Боже, от этого», - подумал он.
Твич положил свою ладонь на руку Расти.
– Не переживай, - произнес он.
– Не забегай лишний раз мыслями в завтрашний день.
– Да где там. Тут и на час заведомо загадывать тяжело, - ответил Расти, привставая с лавочки. – Пойду-ка я в амбулаторию, посмотрю, не стряслось ли там чего. Благодарю Бога, сейчас уже не лето; оказались бы у нас на руках тысячи три туристов и семьсот детей из лагерей отдыха.
– Хочешь, я с тобой?
Расти покачал головой.
– Почему бы тебе вновь не сходить к Эду Карти? Посмотреть, находится ли он еще в мире живых.
Расти бросил еще один взгляд на газовую кладовую, и уже тогда поплелся за угол здания и дальше по диагонали в сторону амбулатории на дальнем конце подъездной аллеи больницы имени Катрин Рассел.
10
Конечно, Джинни была в больнице; прежде чем выписать домой миссис Ковленд, она делала последнее взвешивание ее новорожденному младенцу. В приемной амбулатории дежурила семнадцатилетняя Джина Буффалино, за плечами у которой было ровно шесть недель медицинской практики, и то в роли санитарки-волонтерки. Она встретила Расти взглядом глаз ослепленной автомобильными фарами дикой козочки, от чего его сердце екнуло, но в приемной было пусто, и это уже хорошо. Очень хорошо.
– Никаких звонков?
– спросил Расти.
– Один. От миссис Венциано, что живет неподалеку от Черной Гряды. У нее ребенок застрял головой между рейками манежа. Она хотела, чтобы приехала скорая. Я… я сказала ей, чтобы намазала ребенку голову оливковым маслом и попробовала сама. У нее получилось.
Расти расцвел в улыбке. Возможно, будет толк из этой девушки. Джина, явно с огромным облегчением, улыбнулась ему тоже.
– Здесь пусто в конце концов, - произнес Расти.
– И это чудесно.
– Не совсем. Здесь мисс Гринелл, ее, кажется, Эндрия зовут? Я ее оставила в третьем, - Джина поколебалась.
– У нее довольно расстроенный вид.
Повеселевшее было сердце Расти вновь оборвалось. Эндрия Гринелл. И расстроенная. Это означает, она хочет новый рецепт на оксиконтин. Которого он, в здравом уме, не имеет права выписывать, даже если у Энди Сендерса этих пилюль вагон.
– Хорошо, - он уже сделал пару шагов по коридору к осмотровому кабинету номер три, но тут же остановился.
– Ты не присылала мне сообщений.
Джина вспыхнула.
– Она меня попросила этого не делать.
Расти это удивило, но только на секунду. Пусть Эндрия имеет
Расти остановился против дверей с табличкой 3, стараясь собраться с духом. Должно быть тяжело. Эндрия не какой-то наглый пьяница из тех, что заявляют, что алкоголь не создает для них никаких проблем, и не похожая она на тех метамфетаминщиков, количество которых явным образом выросло за последний год или больше. То, что Эндрия самая полностью осознает свою зависимость, устраняет возможность напугать ее этим, и потому усложняет сам процесс лечения. Конечно, после падения она невероятно страдала. Оксиконтин тогда сослужил свою службу, приглушив боль, она смогла спать, можно было начать терапию. Не ее вина в том, что лекарство, которое ей так помогло тогда, это то самое лекарство, которое некоторые из врачей называют синтетическим героином.
Он открыл двери и вошел, репетируя мысленно отказ. «Ласково, но непоколебимо, - повторял он себе.
– Ласково, но непоколебимо».
Она сидела в уголке на стуле под плакатом о холестериновых ужасах, ноги плотно сомкнуты, голова склонена над сумочкой у нее на коленях. Крупная женщина, которая сейчас выглядела малюсенькой. Какой-то такой, словно уменьшенной. Она подняла голову, и Расти увидел, какое у нее осунувшееся лицо - морщины возле губ углубились, кожа под глазами почти черная, - он передумал и решил, что выпишет ей рецепт на розовом бланке из блокнота доктора Гаскелла. Возможно, когда уже закончится этот кризис с Куполом, ему посчастливится подговорить ее к программе детоксикации; пусть даже через угрозу рассказать обо всем ее брату, если не поможет. Потому что очень редко ему случалось видеть такую насущную необходимость.
– Эрик… Расти… У меня беда.
– Я понимаю. Вижу. Я выпишу…
– Нет!
– похоже, она смотрит на него с ужасом в глазах.
– Ни в коем случае, даже если я буду умолять! Я наркоманка и должна отказаться от этой зависимости! Я старый хлам, настоящее чмо!
Лицо ее совсем сморщилось. Она старалась расправить его волевым усилием и не смогла. Вместо этого заслонила руками. Громкие, конвульсивные рыдания, которые так тяжело было слышать, прорывались сквозь ее пальцы. Расти подошел, припал возле нее на колено, обнял ее одной рукой.
– Эндрия, очень хорошо, что ты хочешь это прекратить, это просто чудесно!
– но сейчас, возможно, не самое лучшее для этого время…
Она посмотрела на него заплаканными, покрасневшими глазами.
– Ты, наверное, прав, это наиболее неподходящее время, но сделать мне нужно это именно сейчас! И ты ничего не будешь говорить Даги и Рози. Можешь мне помочь? Можно вообще этого добиться? Потому что сама я не смогла, никак. Эти ненавистные розовые пилюли! Я кладу их в ящик и приказываю себе «сегодня больше ни-ни!», а через час вновь их глотаю! Никогда в жизни я не была в таком дерьме, как теперь.
– Она понизила голос, словно разглашая большую тайну: - Я боюсь, что это уже совсем не спина, я боюсь, это мой мозг приказывает спине так ужасно болеть, чтобы я не прекращала принимать эти чертовы пилюли.