Полная тьма
Шрифт:
Когда Дженкинс закончил, в кабинете воцарилась тишина. Никто не смел посмотреть друг другу в глаза, пока Кингсли наконец не подал голос:
– Я поднял досье на Рудольфуса Лестрейнджа. В молодости он много путешествовал, особенно любил бывать в Египте и даже прожил там несколько лет. Очевидно, именно оттуда он привез описание обряда. Не знаю, кто ему этот обряд дал и как Рудольфус все это провернул, но факт остается фактом. Очевидно, у него были навыки и необходимые ингредиенты, чтобы сотворить такое…
– Что же теперь делать?
– Рон выглядел подавленным и совсем сломленным.
Кингсли отвернулся, а Гарри так и не поднял головы.
Дженкинс
– Господа, тофар-мумия - величайшая ценность. Поэтому прошу вас хорошенько подумать. Я понимаю, что вам хотелось бы похоронить свою подругу, но вдумайтесь, какое это чудо и сколько пользы может принести, если вы передадите ее нам…
От автора: Написано по мотивам рассказа Ганса Гейнца Эверса «Египетская невеста».
* * *
«Решение»
Единственный вопрос, который волнует Джинни: «Как долго он еще протянет в таком состоянии?». Она каждый день приходит к Гарри в больницу, и каждый день, идя по прохладным, пропахшим зельями и болезнью коридорам, думает о том, как бы оттянуть тот момент, когда она зайдет в палату, где лежит ее муж, а потом думает о том, как поскорее уйти так, чтобы Гарри ничего не заподозрил, и чтобы не было так стыдно перед самой собой, уйти туда, где светит солнце и течет настоящая жизнь, подальше от этих белых стен, стерильности, казенного постельного белья и умирающего мужчины, который лежит на кровати и следит за ней взглядом, пока она ходит по палате.
Гарри давно уже не только не встает, но и не в состоянии даже самостоятельно повернуться в постели. Даже руками шевелить ему трудно, потому что они плохо слушаются его. Тело ниже пояса он вообще не чувствует, поэтому колдомедики вынуждены одевать ему подгузники. А в последние две недели Джинни поняла одну очень простую вещь: тело ее мужа постепенно отказывает, но не разом, а постепенно, и скоро паралич доберется до рук, до грудной клетки, и он не сможет говорить, хотя уже сейчас его речь становится все более бессвязной, видно, что мысли путаются, и большую часть времени он проводит в забытьи. Некогда здоровый молодой человек сейчас напоминает высохший, сморщенный, гниющий овощ, который ничего не замечает вокруг, постоянно стонет, воняет и ходит под себя. И когда все станет совсем плохо, его выпишут домой, и она, Джинни, останется с этим кошмаром один на один. Джинни с ужасом думает о том, что не справится.
Она отчетливо понимает, что ее муж никому не нужен, если даже ей он уже в тягость, никто не придет на помощь, никому не интересно, что будет, когда его отправят отсюда домой умирать, и входная дверь захлопнется, и Джинни останется с этим человеком, которого она, кажется, когда-то любила и который вызывает теперь страх, омерзение и иногда - жалость.
Каждый день он, беспомощный и почти обездвиженный, мало что понимающий, следит за ней удивительно живыми глазами, единственно настоящим, что в нем осталось, будто все жалкие крупицы жизни ушли в эти глаза, и повторяет, как заведенный: «Мне больно. Джинни, мне очень больно, пожалуйста, сделай что-нибудь. Помоги. Я больше не могу терпеть». А когда она наклоняется к нему совсем близко, стараясь не кривиться, он шепчет: «Я хочу умереть. Я так устал, Джинни. Врачи только мучают меня, продлевают мои страдания. Я знаю, что это конец, но они не дадут умереть мне быстро и безболезненно. Пожалуйста, сделай что-нибудь».
В такие моменты Джинни чувствует смесь жалости и раздражения. Потом она идет к лечащему колдомедику Гарри, и тот долго и нудно
И по ночам, лежа в постели, она говорит сама себе: «Он устал так жить. Это даже не жизнь. Он только мучается сам и мучает тебя. Сделай то, что он просит. Это не преступление, ты не мужеубийца, наоборот, это колдомедики только кажутся добрыми и милосердными, а на самом деле заставляют его страдать. А он этого не хочет. Значит, ты должна ему помочь. Больше некому. И это будет правильно, потому что он действительно этого хочет и это единственное, что ты можешь для него сделать. Ты бы сделала все, что в твоих силах, но ты можешь только это. Он и так достаточно настрадался в жизни. Разве справедливо, если он будет страдать еще и перед смертью, если конец необратим и в финале его мучений - вечная пустота, и муки напрасны? Неужели ты можешь спокойно на это смотреть? И ведь это убивает тебя, ты умираешь вместе с ним». Джинни нечего на это возразить. Наутро она просыпается с уже принятым решением.
Когда Джинни в очередной раз приближается к палате, больничные коридоры пусты. Ни колдомедиков, ни других больных не попадается ей на пути. Она считает это добрым знаком - весь мир помогает ей. Неслышно поворачивает ручку и входит в палату. Гарри лежит с закрытым глазами, а дыхание такое слабое, что Джинни долго прислушивается. Спит. Он просто спит. Так даже лучше. Он ничего не почувствует, даже не поймет, что умер. И никто ничего не узнает. Мало ли случаев, когда во сне останавливается сердце.
Джинни осторожно вытаскивает из-под головы мужа небольшую подушку, оглядывается на дверь, прислушивается. Потом всматривается в лицо Гарри. Раздумывает, поцеловать ли его напоследок, а потом резко опускает подушку на лицо. Он так и не открыл глаза.
Когда все заканчивается, Джинни ощущает легкую дрожь в руках и тупое равнодушие. Она не чувствует облегчения или страха, ей просто все равно. Она подсовывает подушку под голову Гарри и осторожно выходит из палаты. В коридоре по-прежнему пусто. Сейчас надо зайти в палату по новой и позвать на помощь. Жена пришла проведать мужа...
От автора: Написано по мотивам рассказа Стивена Кинга «Женщина в комнате».
* * *
«Вокзал»
Гарри не мог сказать точно, сколько он ожидает поезда, который по всем расчетам должен был бы прийти давным-давно. Гарри понял, что не может даже с уверенностью утверждать, какой сейчас день. Он не помнил, что это и когда началось, но в голове было знание, что он пришел на этот вокзал с Джинни и детьми, чтобы проводить сыновей, Джеймса и Альбуса, в школу. Но это знание не было ясным и уверенным, а словно погребенным под тяжелым влажным снегом, будто это не его жизнь, а он наблюдает за своим двойником через толстую стеклянную стену