После тебя
Шрифт:
И единственной постоянной величиной оставались холодные люминесцентные лампы над головой. Они освещали путь медсестрам, торопливо проходившим мимо, не обращая на меня внимания. Правда, одна из них оказалась настолько любезной, что провела меня в туалет, чтобы я смогла отмыть руки, но кровь Сэма въелась в кожу вокруг ногтей, кутикулы цвета ржавчины были словно немым свидетельством недавней жестокости. Частицы Сэма во мне. Там, где им вовсе не место.
А когда я закрывала глаза, я слышала голоса, вжик пули, царапнувшей по крыше «скорой», эхо от выстрела, вой сирены. Я видела его лицо и то, как на секунду он посмотрел
И у меня перед глазами стояли его раны. Нет, не аккуратные маленькие дырочки, как пулевые ранения в кино, но пульсирующая живая плоть, исторгающая кровь, словно замышляя полностью обескровить его.
Я сидела неподвижно на этом пластиковом стуле, так как не знала, что еще делать. Где-то в конце коридора находились операционные. И в одной из них был он. Живой или мертвый. Возможно, его уже отвезли на каталке в дальнюю палату и теперь его поздравляют вздохнувшие с облегчением коллеги, а возможно, кто-то набрасывает на его лицо зеленое покрывало…
Я закрыла лицо руками и прислушалась к своему дыханию. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Мое тело пропиталось незнакомыми запахами крови и антисептиков, а еще кислым запахом нутряного страха. Время от времени у меня тряслись руки: то ли от переутомления, то ли от низкого уровня сахара в крови, но было даже страшно подумать о том, чтобы сходить куда-нибудь перекусить. Было даже страшно подумать о том, чтобы сдвинуться с места.
Я получила эсэмэску от сестры.
Я не ответила. Я не знала, что ей сказать.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, каково это было неделю назад лежать на траве рядом с Сэмом. Я вспоминала его длинные ноги, уютный запах его рубашки, глухой рокот его голоса, ласковое солнце на своем лице. И довольное выражение его лица, когда ему удавалось сорвать с моих губ поцелуй. А еще я вспоминала его манеру ходить чуть-чуть наклонившись вперед, хотя я еще никогда не встречала мужчину, столь твердо стоящего на ногах.
Услышав писк, я вытащила телефон. Очередное сообщение от сестры.
Я проверила время: 22 часа 48 минут. Невозможно было поверить, что я тот самый человек, который как ни в чем не бывало утром проснулся, а потом отвез Лили на вокзал. Я откинулась на спинку стула и, недолго думая, начала печатать.
Мои пальцы зависли на клавиатуре. Я моргнула и нажала кнопку «Отправить».
А затем закрыла глаза и начала молиться.
Меня вернул к действительности скрип открывающихся дверей. Мама стремительно шагала по коридору, раскинув мне навстречу
– Что, черт возьми, с тобой приключилось? – Следом за мамой шла Трина, она волокла за руку Тома, одетого в тонкую куртку поверх пижамы. – Мама отказалась ехать сюда без папы, а я тоже не желаю оставаться в стороне.
Том сонно посмотрел на меня, помахав липкой ладошкой.
– Мы понятия не имеем, что с тобой произошло! – Мама, вглядевшись в мое лицо, присела рядом. – Почему ты не хочешь нам объяснить?
– Да-да, объясни, что происходит!
– Сэма подстрелили.
– Подстрелили? Этого твоего парамедика?
– Из огнестрельного оружия? – уточнила Трина.
И вот тут-то мама обратила внимание на мои джинсы. Она ошеломленно уставилась на бурые пятна на штанинах и в отчаянии повернулась к папе.
– Я была с ним.
Мама в ужасе зажала рот рукой:
– Ты в порядке?! – И, увидев, что я, по крайней мере физически, цела и невредима, спросила: – А он… Что с ним?
Мои родственники стояли, окаменев от шока, и я вдруг почувствовала облегчение. Как все-таки хорошо, что они рядом!
– Не знаю, – прошептала я, и тогда папа порывисто обнял меня.
И я наконец разрыдалась.
Мы, я и моя семья, сидели на жестких пластиковых стульях, наверное, целую вечность. Или около того. Том заснул на коленях у Трины, прижав к щеке свою потрепанную плюшевую кошку, его личико казалось особенно бледным в безжалостном люминесцентном свете. Я сидела между папой и мамой; время от времени кто-то из них гладил меня по лицу и говорил, что все будет хорошо. Я прислонилась к папиному плечу и дала волю беззвучным слезам, а мама молча вытирала их своим наглаженным носовым платком. Время от времени она все же вставала с места, чтобы раздобыть чего-нибудь попить.
– Еще год назад она бы ни за что на такое не решилась, – то ли недовольно, то ли восхищенно заметил папа, когда мама в первый раз отправилась на разведку.
Мы практически не разговаривали. Да и о чем, собственно, сейчас можно было говорить? А я мысленно повторяла, как мантру: Пусть он поправится. Пусть он поправится. Пусть он поправится.
Вот что делает с людьми несчастье: оно убирает все наносное, белый шум, разные там что, если и должна ли я. Мне нужен был Сэм. Я поняла это с пронзительной ясностью. Я хотела чувствовать на себе его руки, слышать, как он говорит, сидеть рядом с ним в его «скорой». Хотела, чтобы он готовил для меня салат из овощей, выращенных на его огороде, хотела чувствовать под своей рукой его голую грудь, равномерно поднимающуюся и опускающуюся во сне. Ну почему, почему я в свое время не сумела ему это сказать?! Почему потратила столько времени на дурацкие переливания из пустого в порожнее.
А потом, как раз в тот момент, когда в конце коридора показалась мама с четырьмя стаканчиками чая на картонной подставке, двери операционной распахнулись, оттуда вышла Донна, по-прежнему в испачканной кровью униформе, и устало провела рукой по волосам. Лицо ее было мрачным, глаза покраснели от усталости. Она подошла поближе, и мне показалось, что еще немного – и я потеряю сознание. Наши глаза встретились.
– Крепкий, как пара старых башмаков, наш приятель, – устало улыбнулась Донна. Я непроизвольно всхлипнула, и она дотронулась до моей руки. – Лу, ты сегодня держалась молодцом. – И добавила с тяжелым, прерывистым вздохом: – Просто молодцом.