Протекторат
Шрифт:
Заместитель городского прокурора Богданович был доволен таким оборотом дел и наверняка счел меня наивным простачком. Такого же мнения придерживалась и Алена, которая отсутствовала в зале суда при этой технической процедуре, но имела возможность следить за заседанием через терминал в своей камере. Когда во второй половине дня я встретился с ней в тюрьме, она сказала:
— Мне, в принципе, безразлично, кто будет меня судить, любой состав жюри признает меня виновной. И все же досадно, что вы позволили прокурору выбрать самых предубежденных присяжных.
— Вы так думаете? — спросил я.
— А разве нет? Все двенадцать — отцы и матери семейств, у девяти из них есть дочери
— В прокуратуре тоже так считают. Но скоро они поймут, что совершили ошибку.
На лице Алены отразилось понимание.
— Ага! Узнаю старую песенку. Ее мне пел еще господин Стоянов. Мол, скажи на суде, что доктор Довгань был большим любителем несовершеннолетних, изобрази из себя несчастную жертву сексуального насилия, разрыдайся перед присяжными, выдержи пять минут позора — и отделаешься легким испугом. Проведешь годик-другой в интернате, а потом, глядишь, тебя выпустят на поруки… — Она решительно покачала головой. — Только зря стараетесь, я не стану лгать.
Несколько секунд я испытующе смотрел ей в глаза, затем с нажимом произнес:
— А будет ли это ложью, Алена? Может, это и есть та правда, которую вы боитесь признать — не только передо мной и перед судом, но даже перед собой?
— Что за бред! — искренне изумилась она,
— Вовсе не бред. У меня есть все основания так считать.
— И какие же?
— Во-первых, что касается вас, — начал излагать я. — Господин и госпожа Габровы уверены, что у вас нет и никогда не было молодого человека… друга. Ваши одноклассницы в один голос утверждают, что вы гордячка и недотрога. То же говорят и все ребята-одноклассники — а в таком возрасте мальчишки любят прихвастнуть своими действительными и мнимыми победами. Между тем из вашей медицинской карты следует, что вы… что у вас уже были мужчины. Гм-м. Во всяком случае, один мужчина и, по меньшей мере, один раз.
Алена криво усмехнулась:
— И вы думаете, что этим мужчиной был доктор Довгань? По-вашему, мне больше не с кем было переспать, кроме него или сопляков из моей школы? — Она фыркнула. — Право же, это глупо! И не просто глупо, а чудовищно. Обвинять почтенного доктора в изнасиловании шестнадцатилетней пациентки только на том основании, что она уже не девственница. Нет, и еще раз нет! Я в такие игры не играю. Дело даже не в том, что мне противна ложь сама по себе, я вполне допускаю возможность лжесвидетельства ради торжества правосудия. Но оправдывать себя, обливая грязью честное имя другого человека, тем более мертвого, который уже не сможет за себя постоять… Это не для меня. На такую подлость я никогда не соглашусь.
— Честное имя, говорите? — переспросил я. — А так ли честно имя покойного доктора Довганя? Стоит ли его сомнительная честность вашего упорного молчания?
Она ответила мне озадаченным взглядом:
— Что вы имеете в виду?
— А то, что не я терял времени даром и сумел раздобыть кое-какие факты, которые прошли мимо внимания полиции и до которых не смог докопаться ваш прежний защитник. Теперь
Алена долго молчала, рассеянно глядя сквозь меня. Хотя времени у нас было мало, я не торопил ее, понимая, что ей сейчас нелегко.
— И что же у вас за факты? — наконец спросила она.
— Прежде всего, полтора года назад на доктора Довганя едва не подали в суд родители одной тринадцатилетней девочки, его тогдашней пациентки. Большими усилиями инцидент удалось замять; тут сказалось и нежелание самих родителей доводить дело до публичного скандала, что наверняка травмировало бы их дочь. Поэтому они согласились на денежную компенсацию — кстати, весьма солидную.
— Полиция ничего об этом не знала?
— Похоже, что нет. Конфликт был улажен во внесудебном порядке, поэтому доктор не попал на заметку к правоохранительным органам. Эту историю удалось обнаружить лишь путем тщательного анализа его банковских счетов.
— Держу пари, — заметила Алена, — что тут не обошлось без вашего дяди-полицейского, Ричарда Леклера. По моим сведениям, сейчас он находится в неоплачиваемом отпуске и работает на вас.
Мне оставалось только подивиться, как много может разузнать смышленый подросток, располагая одним лишь тюремным терминалом с ограниченным допуском.
— Имена не имеют значения, — сохраняя невозмутимый вид, ответил я. — Главное, факты.
— Вы собираетесь вызвать девочку в суд и подвергнуть ее перекрестному допросу? По-моему, это жестоко. Сейчас ей лет четырнадцать или пятнадцать, в этом возрасте дети очень ранимы, по себе знаю, и для нее будет настоящей мукой рассказывать перед толпой взрослых о том, о чем она хотела бы позабыть. Да и ее родители вряд ли согласятся.
— Совершенно верно, — подтвердил я. — Они даже слышать об этом не захотели. Но ни их согласие, ни свидетельства самой девочки нам уже не понадобятся. На днях я нашел еще одну жертву, постарше — ей скоро исполнится двадцать. Шесть лет назад она испытала на себе «терапию» доктора Довганя, но никому не пожаловалась, о чем сейчас горько сожалеет. Когда я связался с ней, она даже не знала, что доктор убит, а узнав об этом, прямо в моем присутствии разрыдалась от радости. — Я слегка повел плечами. — Это было жуткое и душераздирающее зрелище. Короче, девушка — кстати, ее зовут Власта — согласилась давать показания. Цитируя ее дословно, это самое меньшее, что она может сделать для вас в благодарность за избавление от шестилетнего кошмара. Как я понимаю, доктор полностью подчинил Власту своей воле, и все эти годы она жила в постоянном страхе перед ним, а его смерть дала ей надежду на избавление. Во всяком случае, теперь она сможет обратиться за помощью к другому психологу.
Алена молча встала из-за стола и отошла в глубь комнаты. Опершись руками на подоконник, она прижалась лбом к стеклу и засмотрелась вдаль. Сегодня на ней были облегающие брюки светло-серого цвета и легкая белая блузка, сквозь тонкую ткань которой просвечивался ее гибкий стан. На какую-то секунду я залюбовался ею, но тут же одернул себя:
«Прекрати! У тебя дочь такого же возраста. Как тебе не стыдно…»
— Все это впечатляет, — произнесла Алена, не оборачиваясь, — но ко мне не имеет ни малейшего отношения. Доктор Довгань был предельно корректен со мной и не позволял себе никаких вольностей. Возможно, я была слишком взрослой для его извращенных вкусов, кто знает. Вы, конечно, имеете полное право предъявить эту свидетельницу суду, однако учтите, что я не стану подпевать ей.