Проводник
Шрифт:
«Я его сигналов не слышу… стало быть, он с частоты ушёл — вызывает своих? Но, раз так, то и он меня слышать не может тоже! Второй рации у них, скорее всего, нет. Рискнуть? Другого момента не будет!»
Тренированные пальцы чуть заметно шевельнулись.
Три точки, три точки, три точки…
«Всё, сигнал ушёл. Теперь наши знают, что немцы встречают самолет».
А это, несомненно, был тот самый борт, который так ждали немцы. До посадки осталось не так уж и много времени, на
Открылась дверь и в комнату снова вошёл обер-лейтенант. Что-то спросил у своего радиста и тот ему ответил.
— Фройляйн, должен выразить восхищение вашей выдержкой и самообладанием. Откровенно говоря — не ожидал! Через час мы расстанемся. Я уже ранее объяснил вашему командиру, что для вас всех будет лучше, если никто не будет поднимать особенного шума, после нашего ухода. Иначе… Сибирь большая, там на всех места хватит… Понимаете?
Марина кивнула.
— Клаус обождет здесь ещё некоторое время. Естественно — не один. Потом они все уйдут.
«Тебе так нужен спокойный и недерганый радист? Понятно, допусти я ляп в эфире — всей операции каюк, вот немец и разливается соловьём. Всё ясно, телефонные провода они перережут, а вот рация, чтобы не вызвать подозрение, должна работать. По крайней мере — до тех пор, пока самолет не отлетит на безопасное расстояние. Тогда Клаус и его товарищи нас кончат и уйдут в лес. Красиво придумано, нечего сказать…»
Марина ничего не ответила, только вздохнула и, выпрямившись, положила руки на колени. Рауф одобрительно покивал.
— Я ещё раз напомню старшине об этом. Так, чтобы слышали все. Вас же я попрошу спокойно работать и ни о чем не волноваться. Немецкий офицер всегда держит своё слово! — повернулся он к остальным пленным.
Подойдя к сидевшим на полу бойцам, обер-лейтенант присел на корточки и повторил сказанное. Растерянно выглядевшие красноармейцы вразнобой закивали, соглашаясь с офицером.
Рокот моторов самолёта стал громче, приблизился, и на поляну легли отблески посадочных фар.
Металлическая птица грациозно и почти бесшумно коснулась колесами земли, чуть подпрыгнула и покатилась вдоль линии костров.
Рауф поднялся и, подойдя к окну, высунулся наружу. Отдал короткое приказание дежурившему там часовому.
От дома, хорошо видимый в пламени костров, отбежал к лесу десантник. Скрылся в кустах.
Самолет достиг конца линии костров и, ревя моторами, стал разворачиваться для взлета. Открылась дверца в фюзеляже, и там стал виден силуэт человека. В руках он держал лестницу и ждал только окончания движения.
Стоявший у окна офицер прищурился — от леса отделилась группа людей, тащивших в руках носилки. Он удовлетворённо кивнул головой и повернулся к радистке.
— Ну что ж, фройляйн, позвольте откланяться! Надеюсь,
— Надеюсь на это, обер-лейтенант… — майор произнес это на безукоризненном немецком языке.
Сигнал! Первые же слова, которые Гальченко скажет не по-русски!
Просунув руки под стол, Котенок выхватила из ременных петель, прикрепленных под ним, своё оружие.
Чпок!
Приглушенный «Брамитом» выстрел, был почти неразличим в шуме моторов самолета. Выронив пулемёт, охранник откинулся назад.
Чпок!
Схватился за простреленное колено Клаус.
Марина стреляла, не поднимая оружия из-под стола.
Неуловимым движением сместившись в сторону, майор перехватил пистолет своего немца, ловко вывернул его из ослабевшей руки и толкнул того в кучу сидящих на полу людей. Где его немедленно и с явным удовольствием встретили…
Опешивший офицер, начавший было разворачиваться к майору, сделал шаг назад. Рука его метнулась к автомату…
Чпок!
… и бессильно повисла, простреленная в локте.
А в следующую секунду его и радиста уже спеленали, засунув им в рот импровизированные кляпы из красноармейских пилоток. Припав на колено, Котенок скользнула к двери и осторожно потянула её на себя.
Пусто.
В прихожей не было никого.
— Чисто…
— Отлично, — вооруженный двумя пистолетами майор уже был рядом. — Марков, окно!
Блеснув в отраженном свете костров стеклами, створки медленно затворились.
Еле заметно шевельнулись ветки на краю поляны. Увенчанный набалдашником глушителя, поднялся из густой травы винтовочный ствол. Ещё один, чуть погодя, высунулся с чердака дома.
Чух!
Стоявший в проеме дверцы самолета человек переломился в поясе и осел на пол.
Чух!
Пробив грудь переднего носильщика, пуля ударила в плечо и второго. Оба они рухнули в траву. Секундой позже вторая пуля успокоила, начавшего было вопить, раненого. В остекленении самолета, прямо напротив лица пилота вдруг появилось отверстие! Ещё одно! И ещё…
Стоявшие около костров десантники схватились за оружие. Не слыша в гуле моторов выстрелов, они, тем не менее, почувствовали какую-то угрозу.
Поздно!
Из распахнувшейся двери дома ударил пулемёт. Из окон его поддержали автоматы.
Первая же очередь повалила на землю несколько человек. Уцелевшие десантники метнулись к лесу. Но оттуда негромко кашлянула винтовка, и передний немец, схватившись за простреленную грудь, рухнул в траву. Остальные залегли, не желая испытывать судьбу — на открытом пространстве, подсвеченные собственными кострами, они представляли собою прекрасные мишени для любого стрелка.
Пулемет из дома перенес огонь на кабину самолета, и стекла её посыпались под ударами пуль.