Пупсик

Федин Андрей Анатольевич

– Она… не умрет?

– Нет, конечно. Если только ты будешь делать, что я скажу. Шевелись!

– Да, Пупсик.

Липа перестала посматривать на свои грязные дрожащие пальцы и поспешила прочь из комнаты.

«Зачем тебе вино?»

«Мне не нужна здесь девчонка. Спровадил ее на время. А вино пригодится».

«Правильно, – сказал Ордош. – Здесь она сейчас не нужна. Приступим?»

«Давно пора! Поехали».

«Не забывай говорить что-то вслух, – сказал Ордош – И повторяй имя богини».

«Зачем?»

«Отдадим

все лавры ей. Они нам сейчас без надобности. Это будет творить чудеса Сионора, не мы».

«Ладно, – сказал я. – Мне без разницы. А что говорить?»

«Что хочешь, дубина, хоть стихи читай! Громко, монотонно и на другом языке. И не отвлекай меня».

Я положил ладонь Елке на грудь, поверх прикрывавшего рану окровавленного полотенца. Я видел, что Елке больно. И страшно. Но та старалась казаться стоиком, выдавливая на лице улыбку.

Да, нет, подумалось мне, не тридцать ей – гораздо меньше. Почему, когда тебе переваливает за сто, ты перестаешь замечать разницу между двадцатилетней и тридцатилетней женщиной?

Заклинания регенерации устремились в тело девушки, чередуясь со вспышками тепла на моем животе.

– Лежи спокойно! – потребовал я у Елки, заметив, что она собралась заговорить. – Не мешай.

Судорожно копался в памяти, подыскивая хоть какой-нибудь рифмованный текст.

Прикрыл глаза и громко сказал:

– Сионора!

А дальше продолжил на русском, с удивлением замечая, что говорю на нем с акцентом:

– Погиб поэт! – невольник чести – пал, оклеветанный молвой, с свинцом в груди и жаждой мести, поникнул гордой головой!.. Сионора! …

«Ничего более жизнерадостного не вспомнил, дубина?»

«Отстань: слова могу забыть! Я учил этот стих еще в школе».

– Не вынесла душа поэта…

Я старался не смотреть на лицо Елки, не видеть кровь на ее губах и изумление во взгляде.

Почти каждое срабатывание руны совпадало с моим восклицанием «Сионора!».

– А ты полон неожиданностей, малыш, – сказала Елка.

Похоже, она начала понимать, что я лапаю ее грудь не ради собственного удовольствия (признаюсь, там и лапать-то особенно нечего было – максимум единичка). А может, стала исчезать боль.

– Я чо, правда, могу выжить? – спросила девушка.

– … Сионора!

Я нахмурился, всем своим видом показывая, что она меня отвлекает.

И стал говорить на полтона громче:

– Не вы ль сперва так злобно гнали его свободный, смелый дар и для потехи раздували чуть затаившийся пожар? Сионора! …

Улыбка на лице Елки появилась хоть и едва заметная, но вполне искренняя, благодарная. Во взгляде девушки мне почудился огонек надежды.

– Поняла, – сказала Елка. – Молчу.

Она снова прокашлялась, закусила губу и прикрыла глаза.

«Как там?» – спросил я.

«Не мешай, – ответил

Ордош. – Выживет. Теперь мы ей даже кариес вылечим».

***

Липа вернулась в сопровождении Рябины.

Я отобрал у нее кувшин с вином и заставил Елку отпить из него половину. В лечении я понимаю мало. Но, решил, что увеличить количество жидкости в организме раненной не помешает: крови она потеряла прилично.

Елка послушно делала все, что я велел. Похоже, мой авторитет в ее глазах после стихотворения Лермонтова значительно вырос.

Пока девушка пила, я придерживал ее за спину. С удивлением понял, что за те дни, что знаком с Елкой, стал считать ее своей подругой. Неужели, после долгих лет одиночества я начинал именовать другом каждого, кто улыбнулся мне хоть пару раз?

Ряба порывалась позвать доктора. Но я сказал, что в этом больше нет необходимости.

– Сионора исцелила ее, – сказал я. – Богиня любит нас. И откликается на молитвы тех, кто любит ее.

Почему Ряба побледнела?

«Сотри с морды эту улыбочку! – сказал Ордош. – Она пугает женщин. Ты похож на психа».

С уверенностью фанатика, я пообещал, что завтра Елка будет чувствовать себя не хуже, чем сегодня утром. А сейчас ее лучше не беспокоить: организм девушки восстанавливается. Но было бы хорошо, если бы кто-нибудь из женщин помог Елке раздеться, протер ее тело влажным полотенцем, сменил окровавленную постель и уложил Елку спать.

– Я тебя люблю, Пупсик, – сказала Елка. – И твою богиню люблю. Всех вас люблю. А кошаков я пущу на фарш.

Елка улыбалась, как нормальная, здоровая пьяная женщина. И не кашляла – зевала.

Женщины засуетились, перестав, наконец, с опаской поглядывать на меня.

А я отправился обратно в кафе.

Я не рвался работать: хотел вернуть себе оставленный там фартук, в кармане которого лежали кофейные палочки. Очень не хотелось, чтобы мои зачарованные зубочистки попали в чужие руки.

«А ты неплохо проявил себя, во время нападения, Сигей, – сказал Ордош. – Для человека, в жизни которого на протяжении сотни лет не случалось более жутких событий, чем сбежавшее молоко – так и вовсе замечательно».

«Ты верно заметил, когда ранили Елку, у меня случилась истерика, – сказал я. – Чуть не наломал дров».

«Истерики бывают разными. Кто-то прячется под лавку и рыдает. А кто-то рвет на груди рубаху. Твоя истерика мне понравилась. Вот только она могла закончиться нашей смертью».

«Прости, – сказал я. – Забыл, что это не только мое тело. Не подумал о тебе».

«Хочешь сказать, что сам ты умереть не боишься?»

«Не хотелось бы, – признался я. – Я целых сто лет мечтал хотя бы порыбачить. А пока у меня получается только снова работать. Но… я умирал уже дважды. Почему я должен бояться третьего раза?»