Райский сад
Шрифт:
— Что скажешь? — спросил Дэвид.
— Не знаю. Сегодня утром она выглядела довольной.
— А сейчас?
— Возможно, это реакция на вчерашнее. Она такая непосредственная, Дэвид, и это так понятно.
— Вчера мне показалось, я люблю кого-то, кого уже нет, — сказал он. — Так нельзя.
Он встал, подошел к окну и заглянул в комнату. Кэтрин спала все в той же позе.
— Она крепко спит, — сказал он девушке. — Может, ты тоже вздремнешь?
— Пожалуй.
— Я пойду к себе в рабочую комнату, — сказал он. — Там есть дверь к тебе, которая запирается
Он прошел по каменным плитам террасы и, войдя в комнату, отодвинул задвижку со своей стороны двери в смежную комнату. Постоял и подождал, пока не услышал, как отодвинули задвижку с другой стороны, и дверь открылась. Они сели рядом на кровать, и он обнял ее.
— Поцелуй меня, — сказал Дэвид.
— Как приятно целовать тебя, — сказала она. — Мне очень нравится тебя целовать. Но больше ничего нельзя.
— Нет?
— Нет.
Потом она сказала:
— Мне так стыдно, но большего я не могу себе позволить. Ты ведь знаешь, от этого будут одни неприятности.
— Просто полежи рядом.
— Хорошо.
— Делай что хочешь.
— Хорошо, — сказала она. — Ты тоже, пожалуйста. Будем делать только то, что можно.
Кэтрин проспала всю вторую половину дня, чуть не до самого вечера. Дэвид и девушка сидели в баре, и девушка сказала:
— Зеркало они так и не принесли.
— Ты просила старика Ороля?
— Да. Ему эта идея понравилась.
— Может быть, заплатить ему за то, что мы принесли с собой шампанское?
— Я дала ему четыре бутылки и еще две бутылки очень хорошего бренди. С ним все в порядке. Вот мадам могла поднять шум.
— Ты все сделала правильно.
— Я не хочу неприятностей, Дэвид.
— Я вижу.
Официант принес еще льда, и Дэвид, приготовив два мартини, передал один девушке. Официант положил в стакан вымоченные в чесночном соусе оливки и ушел на кухню.
— Пойду взглянуть, как там Кэтрин, — сказала девушка. — Возможно, все образуется само собой?
Ее не было минут десять, и он отпил из ее стакана, а потом решил выпить все, пока мартини не стал теплым. Он поднес стакан к губам и, коснувшись стекла, вдруг почувствовал, что ему приятно пить из ее стакана. Ощущение было вполне отчетливым. «Вот и все, что тебе нужно, — подумал он. — Все, что нужно для полного счастья. Любить обеих. Что произошло с тобой с прошлого мая? В кого ты превратился?» Он снова поднес стакан к губам и испытал то же чувство. «Ну ладно, — сказал он себе, — только не забывай о работе. Работа — это все, что осталось. И нужно пошевеливаться».
Девушка вернулась, и, увидев ее счастливое лицо, он перестал сомневаться в своих чувствах к ней.
— Она одевается, — сказала девушка. — И самочувствие отличное. Правда же, чудесно?
— Да, — сказал он, радуясь за Кэтрин, как обычно.
— А где мой мартини?
— Я выпил, — сказал он. — Потому что это был твой мартини.
— Правда, Дэвид? — Она зарделась счастливым румянцем.
— На большее моего красноречия не хватает, — сказал он. — Вот, я приготовил тебе еще.
Она пригубила мартини и,
— Ты восхитительна, — сказал он. — Я люблю тебя.
Глава пятнадцатая
Он услышал, как завели «бугатти», и даже вздрогнул от неожиданности, потому что в том краю, куда перенес его рассказ, автомобилей не было. Он полностью отрешился от всего, кроме рассказа, в который по мере работы вживался все глубже. Он постепенно справлялся с самыми трудными местами, которые раньше доставляли ему более всего беспокойства. Теперь ему все удавалось: описание людей, и природы, и дней, и ночей, и какая была погода. Он продолжал работать и чувствовал такую усталость, точно и правда всю ночь пробирался по испещренной впадинами вулканической пустыне, и солнце настигло его и спутников на полпути, а впереди еще переход через высохшие грязно-серые озера. Он ощущал тяжесть двустволки, которую нес на плече, придерживая рукой дуло, и вкус гальки во рту. За поблескивавшими впадинами пересохших озер он видел далекий голубой склон горы. Впереди не было никого, а за ним тянулась длинная цепочка носильщиков, понимавших, что они вышли в этот район с трехчасовым опозданием.
Конечно, его не было там в то утро; он даже никогда не носил той потрепанной, заплатанной вельветовой, выгоревшей до белизны куртки, со сгнившими от пота подмышками, которую потом снял и отдал своему слуге и брату из племени камба, разделившему с ним вину и ответственность за опоздание; тот вдохнул кислый, уксусный запах, с отвращением тряхнул головой, а потом усмехнулся и, ухватив куртку за рукав, перекинул ее через свое черное плечо, и они двинулись вперед по сухой, запекшейся от грязи дороге, положив стволы ружей не на плечи дулом вперед, а тяжелыми прикладами в сторону носильщиков.
Это был не Дэвид, но, когда он писал, ему казалось, что это о нем, и то же должен почувствовать каждый, кто прочтет рассказ и узнает, что они обнаружили, достигнув склона горы, — если только они его достигнут. А он должен привести их туда не позднее полудня, и тогда тот, кто прочтет рассказ, переживет все, что пережили они, и запомнит это навсегда.
«Все, что открывал твой отец, он открывал и для тебя, — думал он, — хорошее, удивительное, плохое, очень плохое, по-настоящему скверное и отвратительное. Как обидно, что человек, умевший так радоваться и горевать, ушел из жизни так, как ушел отец». Воспоминания об отце всегда согревали его, и он знал, что отцу понравился бы рассказ.
Приближался полдень, когда он закончил работать, вышел из комнаты и пошел босиком по каменным плитам внутреннего дворика к входу в гостиницу. В зале рабочие вешали зеркало на стену за стойкой бара. Месье Ороль и молодой официант стояли рядом, и он, поболтав с ними, отправился на кухню к мадам.
— У вас найдется пиво? — спросил он.
— Mais certainement, Monsieur Bourne, 24— сказала она и достала из холодильного шкафа бутылку холодного пива.