Разорванные узы

Бри Джей

Может, я действительно такой же плохой, как мой отец, потому что, несмотря на ненависть к её страданиям, я испытываю извращённое удовлетворение от того, что, имея ещё четырёх Связанных, к которым можно обратиться, она продолжает присылать мне свои наблюдения и бессвязные мысли, несмотря на моё непреднамеренное отсутствие.

«Я знаю, что Дрейвены чертовски богаты, но что делают остальные Связанные, чтобы заработать? Я в одном паршивом уроке по экономике от того, чтобы бросить учёбу и жить за их счёт. Скажи мне,

что кто-то из них приличный и богатый — мне нужно понять, с кем из них подружиться».

Маленькие точки, показывающие, что она печатает ответ, появляются почти мгновенно. У меня нет намерения ни с кем из них дружить, но я быстро понял: моя Связанная лучше всего расслабляется в разговоре, когда ей дают возможность язвить. К тому же нет ничего, что я люблю больше, чем слушать, как мало она ценит остальных членов Группы Связанных — особенно учитывая, что они с ней, а я застрял на другом конце страны.

«Я скорее воткну иголки себе в глаза, чем приму что-либо от кого-либо из них, но если ты готов продать им свою душу ради лёгкой жизни, то кто я такая, чтобы судить? Кто знает, может, ты с ними поладишь».

— Атлас, что ты здесь делаешь в таком виде? Ты нас обоих погубишь.

Моё сердце замирает в груди — старая реакция сына, жаждущего одобрения матери, а не просто испуга от её внезапного появления.

Она худее, чем была за многие годы, приобрела вид измождённой и призрачной, что старит её. Выпирающие ключицы под толстым шерстяным пальто вызывают у меня тошноту. Предпочтения моего отца, должно быть, включают женщин в состоянии голодания, потому что Рэйчел такая же — и была такой столько, сколько я себя помню.

Может, ему просто нравится легче добираться до их костей, чувствовать, как они ломаются под кожей; может, ему нравится звук их хруста.

Мой желудок снова сжимается.

Она приподнимает бровь, недовольная моим молчанием, и когда я убираю телефон обратно в карман, её взгляд понимающе следит за этим движением. Её губы кривятся, но в тот момент, когда она открывает рот, я перебиваю её:

— Что именно такого опасного в том, чтобы стоять снаружи, мама? Да, холодно, конечно, но отец, как обычно, тщательно всё спланировал.

Это отвлекает её взгляд от моего кармана и переводит его на линии охраны вокруг нас. Здание, выбранное для проведения Гала, — одно из старейших в городе. Построенное Неодарёнными, оно имеет для них особое значение, что легко заметить по тому, как тщательно они его поддерживают. Ландшафтный дизайн продуман, но вычурен: живые изгороди, требующие обрезки, и цветы, нуждающиеся в постоянном уходе, чтобы процветать, — и всё же оно безупречно. Как народ, Неодарённые заботятся об этом месте, но именно это делает его слишком заманчивой мишенью для Сопротивления.

Отец наслаждается тем, что плюёт на их историю и обычаи, поэтому, несмотря на внушительное количество Неодарённых стражей порядка, они сдерживаются Щитами, окружающими нас. Это нелепая демонстрация силы, ненужная и высокомерная,

но если это не в духе Бэссинджер, то я не знаю, что это.

Мой отец не просит разрешения.

Он берёт всё, что, чёрт возьми, захочет.

— Твой отец спрашивал о тебе весь вечер. Я потратила половину ночи, убеждая его и остальной Совет, что ты просто переживаешь вторую угрюмую подростковую фазу и им не о чем беспокоиться.

Я выдыхаю:

— Я избегаю их, потому что они все вызывают у меня омерзение. Если хочешь, чтобы твои маленькие секреты оставались в безопасности, тебе нужно придумать, как держать их подальше от меня.

Откинув голову назад, она смотрит в небо, словно искажённо-чернильно-синее небо под щитами сможет решить для неё эту кошмарную загадку. Оно не даст ей ничего, и мы оба это знаем. Я даже не помню, сколько раз я смотрел на это же загрязнённое светом небо и молил о другой жизни: чтобы отец изменился, чтобы она ушла от него, и, наконец, о том, почему моя Связанная оставила меня. Только одна из этих просьб была исполнена, и я никогда не прощу матери её участия во всём этом.

Наконец, она зажмуривается и шепчет мне:

— Всё, что я сделала, было ради тебя, Атлас. Каждое принятое мной решение, каждое сокрытое убийство, каждое активное насилие, которое я допустила, — всё это было ради тебя.

— И я ненавижу тебя за это. Меня тошнит от вида тебя, стоящей здесь и просящей меня подыгрывать твоим маленьким фарсам…

Её глаза вспыхивают, и она перебивает меня:

— Это не игра, Атлас. Это твоя жизнь! Если ты так мало о ней заботишься, тогда зачем я потратила всё это время, защищая тебя?

Я останавливаюсь в последний момент, понижая голос, чтобы мы не привлекли внимания, но от этого мой ответ звучит лишь шипением:

— Я не просил тебя! Я не просил всего этого, всё, чего я хотел, — это моя Связанная, а ты позволила им забрать её. Ты знала, кто она, и ты, чёрт возьми, отдала её им! Она была ребёнком…

Она перебивает меня всхлипом:

— Как и ты, Атлас! Мой ребёнок, мой сын, моё будущее, которого собирались принести в жертву, и ради чего? Ради какой-то маленькой девочки-Смертоносной из рода, о котором всем наплевать? Нет. Нет, я слишком много пережила, слишком многим пожертвовала…

— Ты пожертвовала мной, мама! Ты пожертвовала нами, потому что я никогда тебя не прощу. Я никогда не смогу смотреть на тебя, не видя монстра, которым ты на самом деле являешься.

Она фыркает, резко разворачиваясь на каблуках:

— Монстр — она. Я убила несколько человек за угрозы моему сыну, но эта девочка? Она убила сотни… тысячи, даже. Если ты осуждаешь меня, ты лицемер, прямо как твой отец.

Её слова жалят, словно пощёчина, — несмотря на то, насколько низко я о ней думаю. Вероятно, потому, что она знает моего отца лучше кого-либо другого. Если и есть кто-то, кто может судить, сколько его черт я унаследовал, — это она, и от стыда у меня мурашки бегут по коже.