Рок
Шрифт:
Задрав голову, Вадик увидел, что высунувшийся из окна Вареный целится в него из пистолета, и тут же отскочил от окна. Сверху послышалась возня, и Вадик понял, что его преследователь сейчас спрыгнет на балкон. Нужно было бежать дальше, и Вадик бросился к закрытой двери, моля неизвестно кого, чтобы она оказалась не заперта. Неизвестно кто услышал его мольбы, и дверь распахнулась от первого же толчка.
Выскочив в точно такой же, как и этажом выше, коридор, Вадик подумал, что неплохо было бы сообщить о происходящем Знахарю, и на бегу достал из кармана мобильник. Нажав кнопку быстрого набора, он прижал прыгающую трубку к уху, и тут за его спиной раздался
Вадик почувствовал, что у него почему-то вдруг запершило в горле и зажгло между лопаток. В горле образовался колючий ком. Остановившись, он судорожно заперхал и с удивлением увидел, что на пол перед ним толчками льется что-то темное и, как ему показалось, горячее. Опустив голову, он поразился тому, что это темное выплескивается прямо из середины его груди. В следующий миг черный занавес опустился на его глаза, и они перестали видеть мир. Вадик умер, и его пустое тело со стуком упало на пол. Мобильник выпал из его навсегда расслабившейся руки, и откинувшаяся пола спортивной куртки накрыла его, спрятав от глаз осторожно приближавшегося с пистолетом наготове Вареного.
Трубка запищала как раз тогда, когда Знахарь переворачивал на сковородке огромный кусок рыбы. Во все стороны брызгал раскаленный жир, и он чувствовал себя, как вулканолог, осторожно приближающийся к пышущему диким жаром жерлу вулкана.
Чертыхнувшись, Знахарь быстро перевернул рыбу, с неудовольствием увидев, что кусок упал на сковородку криво, вытер руки бумажным полотенцем и взял трубку. На дисплее был номер Вадика. Приготовившись обругать его за то, что мальчишка звонит в такой ответственный момент, Знахарь нажал кнопку и поднес трубку к уху.
– Алло! Ответа не было.
Вместо него в трубке раздался какой-то шум, затем выстрел и звуки, напоминающие рвоту. Потом что-то тяжело упало, и трубка, по всей видимости, стукнулась об пол.
Затем хриплый голос с досадой произнес:
– Вот блядь! Наповал!
Знахарь слушал эту страшную радиопостановку с остановившимся дыханием. В трубке зазвучали попискивания другого телефона, и тот же хриплый голос произнес:
– Марафет, это я, Вареный. Тут такое дело… В общем, этот мудак Басмач застрелил мальчишку. Да. Нет, не получится. Он упал с пятого этажа и разбился на хуй. Да. Да. Да. Понятно. Да. Заберу.
Раздался писк отключения, и Вареный сказал сам себе:
– Ну вот. Хоть одна польза от Басмача получилась. Сам сдох, а меня выручил.
Послышался шорох, потом Вареный хмыкнул и сказал:
– Та-ак… Значица, Вадим Смолин… Ишь ты, бля, сколько у тебя денег-то, Вадим Смолин! Ну, спасибо и на этом.
Раздались удаляющиеся шаги, и Знахарь, глубоко вздохнув, понял, что он остался на линии в одиночестве.
Медленно опустив руку, он посмотрел на трубку, все еще связывавшую его с мертвым Вадиком и, широко размахнувшись, изо всей силы бросил ее в стену. Стена была сделана из гипсокартона, поэтому трубка вместо того, чтобы брызнуть во все стороны мелкими кусками, воткнулась в гипсовую плиту и застряла в ней. Знахарь почувствовал себя куском никчемного дерьма и, жутко сморщив лицо, подошел к дивану и бросился на него лицом вниз.
Маргарита, наблюдавшая за происходящим из кресла, не издала ни звука. Она молча смотрела на
От забытой на сковороде рыбы шел густой синий дым.
Глава 2. Марафет и Маргарита
Марафет сидел за столом и задумчиво вертел в руках бумажник Вадика.
Напротив него, с трубкой около уха, расположился Володенька, который внимательно слушал своего телефонного собеседника и делал короткие заметки в блокноте. Марафет следил за ним, не переставая водить пальцем по потертой коже бумажника. Наконец Володенька закончил разговор и положил трубку.
– Ну, что там?
– нетерпеливо спросил Марафет. Володенька убрал ручку в нагрудный карман рубашки и сказал:
– Этот Смолин прибыл из России одиннадцать дней назад в составе частной туристской группы. Всего их было пять человек - трое мужчин и две женщины. У одного из мужчин искусственный глаз. Все они направились в Нью-Йорк и, похоже, где-то там и остановились.
– Та-ак… Так, - сказал Марафет, посмотрел на бумажник и бросил его на стол, - и после этого началось. Разборка в Майами, фокусы с моими счетами… Да, Володенька, пожалуй, ты прав. Этот, с одним глазом - Знахарь. Больше быть некому.
– Да, Георгий Иваныч, некому, - подтвердил Володенька.
– А ты знаешь, что теперь он сидит в «Одессе» и рулит нью-йоркской братвой?
– Что-то слышал… Так это, значит, серьезно?
– Серьезнее некуда. Он занял место Алекса, и никто даже не пикнул.
– Никто не пикнул… Ладно, блядь, посмотрим. Значит, получается так, что этот хакер работал на него.
– Получается так, - согласился Володенька, - именно так.
– Ну что же, - Марафет встал и посмотрел на Володеньку взглядом маршала Жукова, - значит, там, в «Одессе» этой, он и сдохнет. Я не позволю всяким выскочкам хозяйничать тут и опускать меня на бабки. Собирай людей, Володенька.
Володенька кивнул и вышел из кабинета.
– Ты только посмотри на эту парочку!
– сказал Костя, который стоял у приоткрытой двери и выглядывал в зал.
Заинтригованный Знахарь, подойдя к двери, выглянул из кабинета и убедился, что посмотреть и в самом деле было на что. В этот вечер в «Одессе» было назначено «мероприятие», о чем гласила висевшая на дверях табличка.
Возможно, американец, если бы смог прочесть эти непонятные и странные буквы, решил, что ресторан закрыт на дезинфекцию, или на ремонт, или на обыск, но любому советскому человека слово «мероприятие» в данном случае говорило совсем о другом. И уж, конечно же, вовсе не о том, что в помещении ресторана кем-то принимаются какие-то меры. Просто в «Одессе» справляли свадьбу.
Столы с праздничной снедью, составленные буквой «П», были застелены пока еще белоснежной скатертью, которой уже недолго оставалось хранить свою крахмальную чистоту. Как художник, подойдя к свежему, еще нетронутому холсту, раздумывает, прежде чем положить первый мазок, так и родственники с гостями замерли в почетном карауле над столом, внимая плоскому красноречию и сальным намекам профессионального тамады, нанятого за пятьсот долларов.
Тамада был плотненьким и румяным брюнетом с проседью, он живо поворачивался во все стороны, как бы стараясь успеть одарить своим профессиональным ленконцертовским радушием всех присутствовавших, и на его бывалом лице, как на старых потертых ботинках, начищенных восстанавливающим кожу кремом, отражалась вся его богатая свадьбами и похоронами биография.